Спекатель шёл сорок третью минуту, и Ника не моргала.
На графике температура держалась на тысяче двухстах восьми, ровно, как нарисованная. Это и было подозрительно. Прошлые три партии на сорок четвёртой минуте начинали ползти вверх — на полтора-два градуса, ничего страшного, в допуске, но было. А сейчас держало.
— Эльдар, давление в третьем.
— Сто шестнадцать, ровно.
— Влажность.
— Минус сорок семь.
Влажность тут была условностью. Минус сорок семь означало, что осушитель в порядке и в камеру не лезет ничего из коридора. На южном полюсе Луны «влажно» вообще не имело смысла — лёд лежал в вечной тени, его привозили колотым, его уже спрессовали в воду на ледовом поле «Полынь‑2 Запад», и сюда, в цех спекания, ничего из той воды не доходило.
— Шумовой, — сказала Ника.
— Девяносто восемь и две, — отозвался Эльдар. — В цвете.
«В цвете» означало, что излучатели работают без зашкаливаний. Шумовой канал — это была отдельная история, не Никина. Шум им присылали с «Полынь‑1», точнее из лаборатории Карелина в самом «Полыни‑1», точнее из московского филиала института «Звукоматерия», который где‑то в Реутове, и который Ника никогда не видела. Восемнадцать дорожек по двадцать минут, на разных частотах, с разной плотностью; половина — это, как объясняли в инструктаже, «культурный пласт», вторая половина — «индустриальная подкладка». На бумаге, на инструктаже, всё было разумно. В цеху это выглядело так: внутри спекателя кто‑то очень тихо разговаривал и кто‑то очень тихо стучал.
— Сорок четвёртая, — сказал Эльдар.
Температура не пошла вверх. Она вообще ничего не сделала.
— Хорошо, — сказала Ника, скорее себе, чем ему. — Прекращаем фазу два через шестьдесят.
— Принял.
Через шестьдесят секунд верхняя крышка камеры медленно начала уходить вниз — на двенадцать миллиметров, как и было прописано в программе. В этот зазор сейчас не вошла бы рука, но вошла бы термопара, и Эльдар её вставлял; он делал это в восемьдесят шестой раз за последние два месяца, и в семь раз быстрее, чем Ника. Ника на термопару не лезла. Главный технолог на термопару не лезет; главный технолог стоит у пульта и смотрит, как идёт температурный завал.
Завал пошёл по графику: тысяча двести, тысяча сто восемьдесят, тысяча сто пятьдесят. Это была хорошая кривая. Когда отдавало с горбом, начинались микротрещины; когда отдавало с провалом — пористость; когда отдавало ровно, как сейчас, получалось то, что в отчёте называли «целевая плотность с допуском плюс‑минус два процента», а в курилке у второго шлюза — «панель‑девяносто», по толщине, в миллиметрах.
