Гранфорд, столица империи Ридвурд. Северный приход церкви «Трёх сестёр».
В соборе стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечей, шелестом одежды да едва слышным звоном колокольчика. Свет лампад и восковых огней мягко скользил по мраморным стенам, дробился в витражах, ложился на пол серебристыми бликами. На длинных деревянных скамьях, склонив головы, неподвижно сидели прихожане. Их губы беззвучно шевелились в молитве, а лица были обращены к алтарю с той покорной сосредоточенностью, которая рождается не столько из веры, сколько из привычки надеяться.
У кафедры стоял молодой кардинал.
Сан он получил совсем недавно — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно, и слишком громко, чтобы не вызывать шёпота за спиной. Но сейчас все эти шёпоты стихли. Взгляд Грея был устремлён вперёд, и в этой неподвижности чувствовалось не благочестие, а выверенное самообладание человека, слишком хорошо знающего цену впечатлению.
Перед ним, на резной подставке, лежало раскрытое Священное Писание — книга, в которой для одних таилось спасение, а для других лишь удобный свод заповедей, запретов и правил, удерживающих мир в повиновении.
Грей положил ладони по обе стороны от книги и медленно поднял глаза, обводя взглядом притихшую паству. Люди дышали так тихо, что ему казалось, будто в огромном соборе он слышит только собственное сердце. И сейчас, как никогда прежде, оно билось с торжествующим жаром, точно предчувствовало близость чего-то великого.
Невзначай взглянув на витраж, он уловил в нём слабое отражение своего лица. На губах скользнула улыбка — острая, почти звериная. В глазах теплился голод.
— Да... — едва слышно выдохнул он.
Ещё недавно он был никем. Жалким сиротой, тенью на грязных улицах, одним из тех, на кого не смотрят дважды. Мир не дал ему ни имени, ни места, ни милости. Но теперь в его руках было то, от чего у других мутится разум: власть.
Он ощущал её почти физически — как жар в крови, как сладкий яд, медленно растекающийся по венам. Власть менять судьбы. Решать, кто будет возвышен, а кто сломлен. Видеть в глазах людей страх, надежду, смирение — и знать, что всё это можно обратить себе на пользу.
Грей опустил пальцы на страницу Писания.
Он знал эту книгу почти наизусть. Знал, какие строки даруют утешение, а какие ломают волю. Какие слова заставляют человека расправить плечи, а какие — опустить голову и покорно принять чужую правду. Для большинства здесь Писание было светом. Для него — инструментом.
Его взгляд медленно скользнул по толпе. Он видел лица — усталые, доверчивые, испуганные. Видел тех, кто искал прощения, тех, кто жаждал чуда, тех, кому было нужно хоть за что-нибудь уцепиться в этом жестоком мире. Они пришли за верой. А он видел в них лишь материал.
