Мир Лии всегда был ограничен частоколом, но этот частокол был для неё не просто стеной. Это была кожа их маленького мира, шершавая, потрескавшаяся от зимних морозов и пропитанная смолой, которую варили каждую осень, чтобы защитить дерево от гнили и сырости. Лия знала на ощупь каждую занозу в этих бревнах, потому что помогала Кайдо менять подгнившие опоры с двенадцати лет. Границей её вселенной служили не горизонты, манящие неизведанным, не карты далеких земель, о которых иногда рассказывали заезжие торговцы, а именно эти заостренные верхушки кольев, вкопанные в глинистую, скупую на урожай почву восточной окраины. За этими стенами лежал лес. Лес был живым существом: он дышал туманами по утрам, скрипел стволами вековых сосен, когда ветер гнал по долине холодный воздух с гор, и был пропитан запахом прелой хвои, смешанным с терпким ароматом смолы, выступившей на коре, словно янтарные слезы. А дальше, говорил Кайдо, лежали земли, принадлежащие другим. Тем, кто сильнее. Тем, кто никогда не насытится. Но здесь, внутри, в поселении Клана Теней, каждый камень, служивший порогом хижины, был знаком, каждая тропа, ведущая к ручью, была протоптана поколениями их предков до такой степени, что земля там стала твердой, как керамика. Это был маленький клан, едва ли сотня душ, затерянный в предгорьях, словно случайно оброненная кем-то монетка, и живущий по законам, которые диктовала не сила, а осторожность. Их философия была проста: тот, кто невидим, тот выживает. Тень не имеет формы, в тень нельзя попасть стрелой.
Этим утром тишина была обманчивой до зловещести. В воздухе висела какая-то особенная, звонкая прозрачность, какая бывает только перед сильной грозой или большой бедой. Птицы, обычно устраивавшие шумную перекличку в кронах, замолкли. Даже кузнечики в траве притихли, и эта всеобъемлющая тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем любой крик. Лия стояла у входа в старую кузницу — приземистого строения, сложенного из грубого камня и обмазанного глиной, чтобы искры не подожгли соломенную крышу. Крыша, к слову, давно прохудилась, и Кайдо всё грозился залатать её до начала сезона дождей, но, как обычно, находились дела поважнее: кому подковать лошадь, кому выправить плуг, кому перековать сломанный меч, помнящий ещё времена Войны Трёх Перевалов. Лия перебирала инструменты, разложенные на верстаке: молотки с отполированными десятилетиями рукоятями, клещи, чьи губки сточились от жара, зубила, покрытые тонкой сеткой микроскопических трещин. Каждый предмет хранил тепло рук её наставника. Старый Кайдо, кузнец и воин в прошлом, учил её не просто ковать металл. Он учил её чувствовать металл, понимать его душу, если таковая может быть у сплава железа и углерода. Его голос, скрипучий, как несмазанная петля, которую он сам же и сделал тридцать лет назад, всегда звучал у неё в голове, когда она касалась ледяной стали. «Клинок — это продолжение твоего позвоночника, Лия, — говорил он, поправляя её стойку шершавой, покрытой мозолями и мелкими ожогами ладонью. — Держи спину прямо, как ствол молодого дуба. А гнев держи глубоко, на самом дне живота, как непереваренный камень. Если ты обнажила меч, твоё сердце должно быть холоднее лезвия. Горячее сердце — это смерть. Смерть твоя и тех, кого ты поклялась защищать». Эти уроки были всем, что у неё было. Всей её семьёй, всей её школой, всей её религией. Её родители сгинули в Лихорадочные болота три зимы назад, когда пытались найти редкие целебные коренья, чтобы продать их в городе и купить Лие новые сапоги. Болото не вернуло даже тел. С тех пор Лия носила старые, латаные-перелатаные сапоги, а Кайдо заменил ей и отца, и мать, и совесть.
