Глава 1. Пепел на мостовой
Запах ударил в нос раньше, чем Анна открыла глаза, — густая, липкая, почти осязаемая смесь протухшей рыбы, кислого пота, гниющих овощей и сладковатого, удушливого дыма дешевых масляных ламп, которые в Нижнем квартале гасили только с рассветом, когда их чадящее пламя становилось окончательно бесполезным. Этот запах был вечным спутником ее жизни, он въедался в одежду, в волосы, в саму душу, пропитывал каждую пору кожи, каждую нитку грубого одеяла, под которым она спала, и, наверное, именно поэтому от него невозможно было избавиться, даже оказавшись за высокими стенами Верхнего города, среди благоухания цветущих садов и дорогих духов. Анна резко села на узкой деревянной кровати, сбрасывая остатки тревожного, липкого сна, в котором она снова бежала по бесконечным темным коридорам, а за ней гналась сама Тьма — бесформенная, безмолвная, всепоглощающая. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, а ладони были влажными от пота. Она снова проспала.
Солнце, это безжалостное, палящее светило, которое в их краях, казалось, светило ярче и злее, чем где-либо еще в королевстве Люмьер, уже вовсю заливало убогую комнатушку, которую Анна делила с матерью. Лучи пробивались сквозь многочисленные щели в рассохшихся деревянных ставнях, рисуя на истертом дощатом полу длинные пыльные полосы, в которых медленно, словно зачарованные, танцевали мельчайшие частицы пыли. Эти золотые дорожки света были здесь единственным напоминанием о том, что существует иной мир, мир чистоты и сияния, мир, к которому Анна так отчаянно стремилась. Проклятие! Сегодня же первый день нового семестра в Академии Света, а она, стипендиатка, обязанная быть образцом прилежания, послушания и благодарности, валяется в постели, как последняя бездельница, словно у нее нет никаких обязательств ни перед матерью, ни перед ректором, ни перед самим Светом, который даровал ей этот шанс.
Она вскочила с кровати, едва не опрокинув стоявший на шатком табурете таз с водой для умывания. Вода плеснулась через край, замочив край старого, выцветшего половика, но Анне было не до этого. Времени на то, чтобы привести себя в порядок по-настоящему, катастрофически не хватало. Она торопливо плеснула в лицо ледяной водой, зачерпнув ее прямо из таза сложенными ладонями, и смыла остатки сна, чувствуя, как холод пробирает до мурашек, как он прогоняет остатки ночного кошмара и возвращает ясность мыслям. Затем она натянула свою студенческую мантию — просторное одеяние из грубого, неотбеленного льна, которое ей выдали в Академии вместе со стипендией. Белая ткань, еще вчера казавшаяся символом надежды, новым началом, пропуском в лучшую жизнь, сегодня выглядела вызывающе, почти преступно чистой на фоне их темной, прокопченной дымом очага комнаты.
