Твари шли на кровь, и крови он оставлял им вдоволь.
Он не бежал. Ногами он почти не трогал землю — камни, сухой валежник уходили под ним назад, едва задетые, а порой не задетые вовсе. Там, где стопа должна была опуститься и не опускалась, в воздухе повисала лёгкая серебристая дымка, и в ней ещё держался очерк того, кто миг назад стоял тут и делся. А сам он уже возникал в семи шагах левее, сменив на бегу направление, и в то место, где он только что дышал, с треском входила пустая пасть и смыкалась на воздухе.
Лес стоял сухой, простоявший без дождя половину лета, и звенел под ногами, как хворост. Пахло разогретой смолой, пылью, нагретой хвоёй. И ничем больше — ни зверем, ни птицей, ни гнилью палой листвы, в которой копошится жизнь. Мёртвый был лес. Красивый и мёртвый, как всё в этом краю, откуда за последние годы ушло всё, что дышит, — и он бежал сейчас по этой пустоте и помнил, ради чего терпит её всю жизнь: чтобы однажды она снова наполнилась. Чтобы было чем накормить тех, кто ещё остался.
За каждый рывок платило лицо. Он уходил из одной точки и возникал в другой — не переступал, не сворачивал, просто оказывался не там, где стоял, — и всякий раз под кожей у него что-то сдавало. Под глазом набухало и тут же расходилось тёплым. К скуле натекало, и натекало ещё, и ткань, которой он замотал лицо, давно не впитывала — держала, тяжёлая и мокрая. Он не смотрел, сколько с него уже стекло. Он знал, что много и что осталось меньше.
Стая шла за ним не сама по себе.
Он понял это не сразу, а когда понял — стало холодно. Твари не гнались за ним вразнобой, каждая за своим голодом; они держали строй, растекались, забирали ему пути — так гонят не голодные звери, так гонят загонщики, которым кто-то показал, куда. И одна из них шла позади всех и не торопилась. Низкая, вросшая в собственный вес, с тяжёлой башкой, которую несла к земле. Она не догоняла. Она смотрела — на него и на остальных разом, — и остальные двигались по ней, как двигаются по чужой воле, а не по своей.
Он метнулся вправо, между двумя стволами, — и там его ждали, будто знали, что он пойдёт туда. Он ушёл рывком назад и влево, возник за спиной ближней твари — и та, не оборачиваясь, уже разворачивалась ему навстречу, в то место, где он только появился. Не туда, где он был. Туда, где он будет. Кто-то считал его наперёд. Кто-то, кто понимал, что тот, кто исчезает, возникает не там, откуда пропал, — и учил их бить на шаг вперёд.
Клинки вышли из-за спины — короткие, в руку длиной, и по стали, едва она поймала воздух, потёк тот же серебряный след, что оставался за ним самим. Он перестал беречь себя. Беречь стало нечего и не для чего.
