“Мерзавец Драко, вон, однако”, -
вскричала б Гермиона шатко
и валко где-то год назад.
Нахмурились его глаза.
В обиде он: “Не усыпил же,
когда бы на полу пониже,
да ещё цЕлую бы вечность”.
“Я зря познала слово “нежность”.
Я зря читала про вампиров
так много, будто бы рапИра
пронзила книжку с саблезубым,
прямоходящим, светом гнутым.
Я думала, ты бледный с краской,
по вечерам что ходит в мАске
в кружкЕ на сцене театральной,
но оказался ты подвальный”.
“Я ел для безопАски лук”.
“Ты шею чуть не сдёрнул, друг.
Укусом кожицу не чешут -
теперь я, как одёжа, вЕшу.”
“Хотел тебя лишь целовать.”
“Губа для этого скакать
должна легонько, без резцА,
не то подруга я концА.”
“Люблю я Грэйнджер.” “Вот не ври:
вы все причастны, упыри,
к тому, чтоб ротик ваш питался
и род бессмертным назывался.
Но я, однако, грязнокровка,
а ты болтаешь слишком ловко:
тебе не гоже ведь пятнАть
свои деревья тем, кто сжать
в себе сумел обычных с мАгом
(нам соразмерен “центнер с гАком”).
Тебе же знатно давят кОльца -
как в клетке, пальчики на солнце.
И никогда я не поверю,
что, как охотничек тетЕрю,
словил меня ты в глушь на пробу,
как листик поглощает скОбу.
Твои зубИщи, как таран,
хотят меня сжевать, стакан
заполнив до краёв при этом
краснющим, как малина летом.
