Ветрового автоматона привезли перед рассветом, когда в низкой мастерской ещё горели ночные лампы, а копоть оседала на потолочных балках чёрной бахромой. Двое артельных грузчиков внесли его на дверном полотне, как несут утопленника: осторожно, но с досадой, потому что вещь тяжёлая, мокрая и чужая.
Автоматон был сделан в форме медного ската. Он лежал на боку, распластав погнутые крылья. Одно парусное крыло было порвано до рёбер, второе вздрагивало от каждого сквозняка. Из трещины в грудной пластине тянуло холодом. Не зимним, не уличным, а таким, какой бывает в пустом колодце: воздух без запаха, но с памятью о глубине.
Марта Лесничая подняла лампу выше.
На пластине ещё держалась печать Егора Клина: клин между двумя завитками ветра. Печать почернела от солёной воды. Под ней мелко дрожали медные рёбра, и в этой дрожи Марта узнала не обычную поломку, а попытку удержать форму.
— В журнал записали? — спросила она у старшего грузчика.
Тот вытер ладонь о мокрый рукав. От него пахло пенькой, рыбьим жиром и ночным страхом, который человек пытается выдать за усталость.
— Записали, что изделие цеха Клина сорвалось с третьего причального крана. Остальное к смотрителю. Нам сказали доставить и не болтать.
— Кто сказал?
— Артельный десятник. А ты, девка, чинить будешь или допрашивать?
Марта промолчала. Она не имела права допрашивать. У неё не было печати, только набор тонких ключей, три собственноручно переплетённых щупа для ветровых жил и долг в цеховой книге, занимавший две строки плотным почерком смотрителя.
Долг за обучение. Долг за жильё над мастерской. Долг за инструменты, которые ей выдавали каждое утро и забирали на ночь, будто руки Марты тоже были имуществом цеха.
Грузчики ушли, оставив на полу лужу с волокнами пеньки. За дверью гудели канаты: город просыпался, и крыши Сырого Венца отвечали ветру короткими деревянными стонами.
Марта опустилась рядом с медным скатом. В наряде на поставку он значился как «Прибойный помощник номер семь». Богатые заказчики любили длинные названия, чтобы вещь казалась послушнее.
— Номер семь, — сказала она, проверяя замки пластины. — Я открою грудную раму. Если сердечник цел, ты ещё полетаешь.
Крыло дрогнуло. Из трещины вышел сухой шорох, похожий на звук, с каким кожа мехов расправляется после долгого сжатия.
— Марточка, не доставай свет.
Ключ выпал у неё из пальцев и звякнул о медь.
Так её называла мать, когда Марта была совсем мала и ещё думала, что всякая игрушка хочет летать сама, а взрослые только помогают ей подняться. Мать умерла до того, как Марта пришла в цех. В мастерской этого имени не знал никто: здесь она была Лесничая, подмастерье, иногда «руки», если Егор Клин торопился.
