Железо не прощает сомнений. Слабый удар — металл остынет, промах — заготовка испорчена. В кузнице всегда один и тот же запах: угольная пыль, окалина и запах кожаного фартука. Снова взлет молота. Каждый удар отдается в плече тупой болью.
Наковальня была старше деревни. На боку чернела выщербина — старый след, происхождение которого никто уже не помнил. Свежего железа здесь давно не видели. В работу идут обломки прошлого: сточенные до обуха ножи, лопнувшие обода, ржавый хлам. Чтобы выковать один наконечник для рогатины, приходится перебирать горы мусора. Здесь истина проста: сталь не рождается из блеска, она рождается из грязи и терпения.
Поселение задыхалось среди истощенных полей, которые с каждым годом рожали больше камней, чем хлеба. Со стороны гор подступал лес — черный и жадный, словно выжидающий.
Оно приткнулось у подножия горы, чьи склоны уходили в облака. Скалы напоминали изъеденный временем хребет мертвеца, выступающий из земли. Гора не защищала от ветра — она лишь напоминала о том, насколько все вокруг мертво и неподвижно.
Вдоль тропы теснились несколько покосившихся лачуг, сгрудившихся вокруг высохшего, забитого камнями колодца. Стены домов, сбитые из изъеденного дерева, едва держались, скрепленные смесью из дорожной пыли, соломы и грязи. Время и сырость превратили дерево в труху, которая крошилась под пальцами, а крыши большинства строений давно просели внутрь. Зияющие дыры в кровле были наспех заткнуты лоснящейся от жира и копоти ветошью, которая бессильно хлопала на ветру.
Жителей осталось двенадцать. Старики — желтая кожа, натянутая на острые скулы, и суставы, похожие на грубые наплывы шлака. Они не живут, а просто дотлевают, вцепившись в свои лачуги. Изабель — единственное, что удерживало здесь жизнь. Она знала цену каждому стеблю, способному прорасти сквозь отравленную почву; ее пальцы, вечно темные от сока горьких трав, ежедневно латали то, что время и голод разрывали на части. Изабель кормила деревню сказками о воителях и свете, пока реальность вокруг гнила в тишине. На каждое ее слово звучал удар молота — с каждым разом все громче.
Ее сказки казались мягкими, как несбывшийся сон, но молот парня бил честнее — как удар по зубам. Он вбивал сталь в тишину, пока звон в ушах не заглушил чужой голос. В этом месте выживало только твердое и холодное.
Бастиан, слыл кузнецом, хотя от его ремесла осталось одно лишь название. Он казался частью умирающего пейзажа — таким же надломленным, как почерневшие бревна кузницы. Когда он ковылял от горна к верстаку, волоча левую ногу, хотелось отвернуться. Трудно искать героев в преданиях Изы, когда перед глазами — живое доказательство того, что время творит с людьми.
