Илья проснулся не по часам – по внутреннему толчку. Он просыпался за несколько минут до будильника и лежал с открытыми глазами, чувствуя, как мир ещё не готов. Как будто сцена пуста, свет не включён, актёры за кулисами, а он уже стоит посреди зала.
Потом начались мелочи. Он говорил фразу – и собеседник отвечал на неё так, словно услышал другую. Он протягивал руку – и пауза между движением и ответным жестом становилась длиннее, чем должна быть. Не заметно, не резко, но постоянно.
Люди списывали это на усталость. Он – на себя.
Илья стал опережать разговоры. Заканчивал чужие мысли. Не потому что был умнее – просто они уже случались в нём. Когда человек напротив доходил до середины фразы, он знал, чем она закончится, с каким выражением лица, с какой интонацией. Иногда он кивал раньше, чем собеседник ставил точку, и тот смотрел странно – будто его перебили молчанием.
Со временем Илья перестал кивать.
В транспорте он вставал за секунду до остановки, и двери открывались именно тогда, когда он уже был у выхода. Это казалось удобным, почти приятным. Мир словно начал подстраиваться – или наоборот, запаздывать.
Он начал приходить раньше. На встречи, на работу, в гости. Не потому что боялся опоздать – потому что иначе не мог. Время впереди было плотным, как натянутая плёнка, и он всё время упирался в неё лбом.
Люди говорили:
– Ты чего такой дёрганый?
– Расслабься.
– Ты всё время куда-то спешишь.
Илья не спешил.
Он уже был там.
Первый раз он заметил особый взгляд на себе.
Это случилось в кафе. Он говорил что-то обычное – о погоде, кажется, – и в какой-то момент понял, что женщина за столиком напротив смотрит не на него. Не сквозь, не мимо – позже. Как будто её взгляд приходил с задержкой, как эхо.
Он замолчал.
– Ты что? – спросила она.
– Ничего, – сказал он. И только потом понял, что ответил раньше, чем она закончила вопрос.
Илья стал проверять. Не нарочно – осторожно. Говорил чуть быстрее. Делал шаг чуть раньше. Менял интонацию в середине фразы. Реакции начинали не совпадать. Словно мир больше не попадал в такт.
Через несколько недель он понял: дело не в реакции.
Дело в фиксации.
Люди перестали его удерживать взглядом. Он видел это ясно – глаза соскальзывали, как по гладкой поверхности. Не было испуга, не было удивления. Просто – отсутствие зацепки. Он мог стоять прямо перед человеком, говорить, двигаться, а тот через мгновение начинал смотреть чуть в сторону, будто разговор уже закончился.
Однажды он не получил сдачу в магазине. Продавец посмотрел на деньги в своей руке, на прилавок, на пустое место перед собой – и закрыл кассу.
