Судный зал Дарранийского дворца гудел, точно растревоженный улей в разгар летнего полдня, когда пчелы, почуяв угрозу, готовы сорваться с сот и броситься на незваного гостя. Сквозь высокие витражные окна, изображавшие сцены из истории королевства — основание Даррана, победу над морскими захватчиками, коронацию первого Дариана, — лился полуденный свет, щедрый и торжественный. Он окрашивал каменный пол в багряные и золотые тона, цвета королевского дома, и от этого казалось, будто весь зал залит кровью и расплавленным золотом одновременно. Солнечные лучи преломлялись в гранях огромных люстр, подвешенных к сводчатому потолку, и разбрасывали по стенам десятки крошечных радуг — неуместно радостных, почти издевательских в своей красоте.
Элиана стояла в тени трона, справа от отца, на том самом месте, которое занимала на всех официальных церемониях с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Пять лет она стояла здесь — молчаливая, прямая, безупречная, точно искусно расписанная статуя святой покровительницы, которую выставляют в храме по большим праздникам. Она давно привыкла к этой роли, научилась стоять неподвижно часами, научилась сохранять на лице выражение кроткого внимания, научилась дышать так, чтобы даже шелк на груди не колыхался. Но сегодня всё было иначе. Сегодня воздух в зале был пропитан не привычным церемониальным благоговением, а чем-то иным — густым, почти осязаемым напряжением, от которого першило в горле и хотелось то и дело облизывать пересохшие губы.
Тяжелый парадный наряд стягивал ребра, не давая дышать полной грудью. Корсет из серебристой парчи, расшитый мелкими рубинами, каждый из которых стоил годового жалованья капитана королевской гвардии, был надет поверх шелкового платья цвета слоновой кости. Платье струилось до самого пола, и его подол был украшен вышивкой — тончайшей, почти невидимой глазу, изображавшей переплетенные ветви розы и терновника, символ дома Дарианов. Наряд этот был достоин принцессы, спору нет, но Элиана ненавидела его всей душой. Он был создан не для того, чтобы в нем жить, двигаться, дышать, — он был создан для того, чтобы на него смотрели. Он превращал её в экспонат, в драгоценность, в ту самую «фарфоровую куклу», о которой так любили шептаться придворные дамы, полагая, что принцесса не слышит. А она слышала. Она всегда всё слышала — этот шепот, эти смешки, эти приторно-сладкие комплименты, за которыми скрывался яд.
Суд длился уже третий час. Элиана потеряла счет именам и титулам — советники, лорды, генералы, магистры гильдий, даже пара представителей купеческих союзов, допущенных в зал по особому разрешению. Все они говорили наперебой, и каждый старался перекричать другого, чтобы его голос был услышан королем. Это напоминало ей птичий базар на скалах восточного побережья, который она видела однажды в детстве, когда отец взял её с собой в инспекционную поездку. Тысячи чаек кричали одновременно, и ни одна не слушала другую. Сейчас было то же самое, только чайки были одеты в бархат и золото и кричали не о рыбе, а о чести, долге, справедливости и возмездии.
