Дождь не прекращался уже третьи сутки. Тяжёлые свинцовые тучи плотно окутали небо, превратив день в сумеречную мглу. Капли стучали по старым оконным стёклам особняка с монотонной настойчивостью – будто кто‑то невидимый методично выстукивал на них тревожную, бессвязную мелодию.
Алиса стояла перед зеркалом.
Оно занимало почти всю стену в бывшей бабушкиной гостиной – массивное, в резной раме из потемневшего дуба, украшенной завитками и стилизованными листьями. Зеркало было древним – по семейной легенде, его привезли из Европы ещё в конце XIX века. За полтора столетия оно отразило десятки лиц: прабабушек, бабушек, тёток, двоюродных сестёр. Каждый, кто смотрелся в него, оставлял там частицу себя – так, по крайней мере, любила повторять бабушка.
«Оно помнит всех, – говорила она, поглаживая раму. – И однажды покажет то, что лучше не видеть».
Алиса тогда лишь усмехалась. Теперь же, спустя годы, стоя в этом полутёмном доме, она вдруг остро ощутила правоту бабушкиных слов.
Она медленно подняла руку и провела ладонью по прохладной, чуть шершавой поверхности стекла. Оно было холодным – неестественно холодным, будто не просто хранило прохладу комнаты, а само источало её.
В глубине зеркала что‑то мелькнуло.
Алиса замерла.
Ей показалось, что на долю секунды в отражении появилось другое лицо – бледное, с пустыми глазами и растянутыми в безмолвном крике губами. Но стоило ей моргнуть – и видение исчезло. В зеркале снова была только она: уставшая, с растрёпанными волосами, в старом свитере, который когда‑то принадлежал бабушке.
– Опять игра воображения, – прошептала Алиса, но голос прозвучал глухо, словно его поглотил сам дом.
Она попыталась улыбнуться своему отражению, но улыбка вышла натянутой, неестественной. Что‑то было не так. Что‑то неправильное таилось в глубине стекла.
Последние три недели после переезда в этот дом её не покидало ощущение, будто за ней наблюдают.
Сначала это были мелочи:
Скрип половиц в пустой комнате наверху – будто кто‑то медленно ходил туда‑сюда.
Едва уловимый шорох за спиной, когда она наливала чай на кухне.
Тени, скользящие по углам, если смотреть не прямо, а краем глаза.
Потом начались странности посерьёзнее:
Вещи перемещались. Книга, оставленная на столе, оказывалась на полке. Чашка, поставленная в раковину, вдруг стояла на подоконнике.
По ночам ей слышались шёпоты – тихие, неразборчивые, будто кто‑то переговаривался за стеной, но стоило ей встать и проверить, всё стихало.
Иногда она просыпалась от ощущения, что кто‑то стоит у кровати и смотрит на неё.
