Надвигался сезон Процветания, и сам воздух Элдрадана, казалось, стал гуще и слаще от ожидаемого изобилия. В плиорском графстве Мигос, где старые лиственные леса веками хранили свои тайны и пели шепотом ветра, природа совершала свой ежегодный, медленный, но неумолимый переворот.
Зелень, еще недавно казавшаяся бледной после долгого сна, теперь обретала глубокую, почти чернильную насыщенность. Солнечный свет, пробиваясь сквозь густые кроны дубов и кленов, ложился на лесную подстилку мозаикой золотых пятен, которые, впрочем, тут же тонули в бархатной тени.
Тропы, извивающиеся между корнями, чьи узловатые выступы напоминали скелеты древних зверей, были устланы мягким мхом. В этом сумраке, где дневной свет казался лишь воспоминанием, расцветали растения, чья красота была столь же пленительна, сколь иногда и обманчива.
Среди них выделялись вьющиеся лозы сиреневого ветерка. Эти цветы, подобно крохотным звездам, обрамленным лавандовыми лепестками с белой сердцевиной и закрученными кончиками, хранили свою красоту в великой скромности. Они раскрывались лишь тогда, когда окружающее пространство было пустынно – стоило живому существу приблизиться, как лепестки мгновенно сворачивались в тугие, зеленые бутоны, словно боясь чужого взгляда. И только когда мимо проносился долгожданный ветерок, омывая пыльники этих цветков, роща наполнялась их тончайшим ароматом.
Но куда более странные и настораживающие чудеса таились в самой гуще, там, где земля оставалась темной, а свет едва проникал сквозь навес ветвей. Здесь, в сырой почве, где корни деревьев сплетались в неразличимые узлы, поднималось растение, достойное пера самого мрачного летописца. Змеиные лилии, – так называли их местные, – являли миру необычайное зрелище. Из плотного ложа широких, темно-зеленых листьев вырастали три, а иногда и более, толстых, похожих на змей стеблей, увенчанных чашечками бледно-розовых цветков. Казалось, что поникшие головки бутонов следят за путником, а сам цветок готов выдохнуть ядовитую пыльцу. Как говорят, природа, творя красоту, будто не могла удержаться от добавления нотки грозного, дикого озорства.
Лес Мигоса был живым, дышащим организмом, и его здоровье зависело от невидимых, усердных тружеников. Среди коры старых деревьев и под ней сновали древотелы – жуки, чьи хитиновые панцири отливали старой медью и изумрудом. Эти неутомимые архитекторы леса не просто поедали гниль, но вели с деревьями нечто вроде тайного договора: они выгрызали больные ткани, очищая сердцевину от тлена, а взамен получали смолистые соки и защиту. Их непрерывное шуршание, похожее на далекий, сухой шелест пергамента, служило лесу своеобразным ритмом, гимном долговечности.
