Глава 1. Обычный день сумасшедшей девочки
Звонок на алгебру прозвенел так, будто кто-то бил молотком по пустой консервной банке — дребезжащий, злой, слишком долгий для обычного школьного звонка. Мира Ветрова досчитала до семи, как всегда, — по числу муз, которых помнила бабушка, — и только потом подняла голову от тетради.
На последней странице, там, где должны были быть уравнения с двумя неизвестными, было нарисовано пламя. Маленькое, аккуратное, с острыми лепестками, будто вырезанное ножницами из фольги. Она сама не заметила, когда начала его рисовать — просто рука двигалась, пока голос учительницы плыл где-то сбоку, не задевая сознания.
— Ветрова, к доске.
Класс завозился — то самое особое оживление, которое бывает, когда кто-то предвкушает представление. Мира знала этот звук наизусть. Она встала, одёрнула рукав свитера, слишком длинный, с растянутыми манжетами — бабушкин, она донашивала его третий год, хотя он уже не грел так, как должен был.
У доски она застыла на секунду дольше, чем нужно. Мел был холодный и сухой, крошился под пальцами.
— Реши систему, — сказала Наталья Игоревна, не поднимая глаз от журнала.
Мира решила. Руки помнили, что делать, даже если голова в это время была далеко — где-то между строчками бабушкиной книги в потрёпанном коричневом переплёте, где на полях от руки было написано: «Гестия хранит очаг, пока другие спорят за трон». Мира знала эту фразу наизусть, как другие знают тексты песен.
— Всё верно, — удивлённо произнесла учительница. — Садись.
Обратный путь к парте дался тяжелее, чем путь к доске. У окна, привалившись к подоконнику плечом, сидел Стас Коробов — тот самый, чей смех разносился по коридору так, что даже завуч морщилась. Когда Мира проходила мимо, он негромко, почти по-доброму, произнёс:
— Эй, жрица. Твои боги сегодня опять молчат?
Класс хихикнул — сдержанно, привычно, без особой злобы, просто по инерции, как смеются над старой шуткой, которая давно перестала быть смешной, но так и осталась ритуалом. Мира не остановилась. Она чувствовала, как щёки наливаются жаром — не от стыда, хотя стыд тоже был, а от чего-то другого, более глубокого, будто внутри груди, чуть ниже рёбер, что-то тлело и хотело разгореться.
