ПРОЛОГ. БЕРНСКИЙ КАРАНТИН
Май в Берне никогда не отличался милосердием к беднякам. В этом году он выдался затяжным, хмурым и насквозь пропитанным ледяной озерной сыростью, которая волнами скатывалась с предгорий Альп и намертво застревала в узких, похожих на каменные мешки улицах Старого города. Над черепичными крышами Крамгассе, покрытыми зеленоватым налетом многовекового мха, висел тяжелый, неподвижный шлейф дыма. Сотни кухонных очагов и печей мелких ремесленных лавок круглосуточно выбрасывали в небо грязно-серые клубы от дешевого, плохо просушенного торфа и силезского антрацита.
Этот дым не поднимался в высь. Он оседал вниз, смешиваясь с туманом, и обволакивал песчаниковые аркады зданий, из-за чего Берн казался декорацией к старой, мрачной пьесе. Воздух наперебой пах мокрой конской кожей, дегтем, кислым ржаным суслом из подвалов пивоварни на набережной Ааре и застоявшимся аммиачным душком от конных извозчиков, чьи пролетки уныло дожидались редких седоков у часовой башни Цитглогге. По мостовой, гулко цокая подковами по мокрому граниту, тянулись тяжелые телеги, груженные бочками с рейнским вином. Лошади тяжело, с присвистом дышали, выбрасывая из ноздрей густые, белые столбы пара, а их возницы, укутанные в грубые брезентовые плащи, уныло щелкали кнутами, то и дело вытирая капли дождя со скорбных усов.
Внутри массивного трехэтажного здания на Шпейхерштрассе, где располагалось Федеральное бюро интеллектуальной собственности, царила совершенно иная, гнетущая тишина. Здесь время словно застывало, запертое между бесконечными рядами дубовых стеллажей, уходящих под самый потолок. Этот огромный зал экспертного отдела пах сухим, застоявшимся конторским клеем, парафином, дешевыми стеариновыми свечами и столетней архивной пылью, которая тончайшим слоем покрывала серые картонные папки с патентными заявками. Окна зала, высокие, арочные, с переплетами из потемневшего от времени ясеня, были покрыты изнутри испариной. Сквозь мутные стекла едва пробивался тусклый весенний свет, едва способный разогнать полумрак между столами.
За третьим столом в правом ряду, прямо под огромными круглыми часами в латунном корпусе, чье маятниковое тиканье — так-так-так — разносилось по залу с точностью палаческого топора, сидел эксперт третьего класса Альберт Эйнштейн. На нем был поношенный, лоснящийся на локтях шерстяной жилет мышиного цвета, купленный с рук на цюрихском блошином рынке три года назад. Рукава его белой хлопковой рубашки, пожелтевшей от частых стирок в жесткой колодезной воде, были подколоты выше локтей специальными стальными пружинами — конторская хитрость, чтобы не пачкать манжеты фиолетовыми чернилами. Его густые, жесткие, абсолютно непослушные черные кудри торчали во все стороны. Альберт принципиально отказывался стричься по строгой берлинской или цюрихской моде, за что его тесть, старый сербский чиновник Марич, при первой встрече обозвал его «цыганским скрипачом».
