Совет собрали не в комендантском зале – там слишком много было «как положено». Рейнхард выбрал старую трапезную, где стены помнили не приказы, а ругань над кашей, споры о дозоре и стук кружек. Власть, которая родилась на шуме, хуже превращается в гладкую поверхность.
Столы сдвинули в круг. Не красиво – практично: чтобы никто не сидел «вверху» и «внизу». Факелы зажгли лишние, хотя день был ещё светлым: Алексий видел, что Рейнхард больше не доверяет тени даже в полдень. В углу поставили бочку с водой и… тут же накрыли её плотной тканью и положили сверху доску, чтобы ни одной гладкой поверхности не осталось на виду.
– Имена, – сказал комендант, когда люди собрались. – Не должности. Не звания. Имя – и потом говори.
В круге оказались те, кого никто не называл бы «советом» по старым правилам: капитаны, два старших караульных, лекарь из лазарета (не тот, которого держали, а настоящий – хмурый, пахнущий травами и потом), кухонный староста, писарь Савелий из архива, женщина-санитарка, один из каменщиков и – неожиданно – мальчишка Ярек, подмастерье писчей. Рейнхард поставил его туда, будто нарочно, как занозу в привычной системе.
Игнат сел рядом с Алексием, но не слишком близко: мастер будто демонстрировал всем, что хранитель не «под крылом», а среди равных свидетелей. Рогов стоял не в круге, а у стены, как страж и как напоминание: кто бы что ни говорил, форт всё ещё держится на людях с грязью под ногтями.
Алексий чувствовал петлю – ровную, работающую. Маятник где-то в Сердечной звенел спокойно, как будто сам радовался, что сегодня решают не силой. Но вместе с этим он чувствовал и другое: узел согласования внутри него был тихим, как закрытая дверь. Лира была там – но голос её звучал далеко, словно через толстый камень.
Рейнхард посмотрел на круг и коротко кивнул.
– Начинаем, – сказал он. – Я – Рейнхард. Комендант, если вам нужно слово. Но сейчас – просто Рейнхард. Мы имеем врага, который режет не стены, а правила. Мы будем менять правила так, чтобы их нельзя было разрезать одной печатью.
Он не сказал «Ворог». И Алексий понял почему: имя врага тоже может стать крючком, если повторять его как заклинание. Рейнхард называл проблему, не раздувая легенду.
Первой назвалась санитарка – Грета. Голос дрожал, но в нём была злость, которая держит лучше верёвок.
– Я – Грета, – сказала она. – В лазарете нам шептали. Я не хочу, чтобы кто-то снова пришёл туда и говорил, что «усталость – это право». Усталость – это беда. Право – это помощь.
Кто-то кивнул. Кто-то опустил глаза.
