Лето в Среднем Поволжье пахло пылью, нагретой травой и речной тиной.
К полудню деревня словно проваливалась в сон. Куры прятались в тени под плетнями, собаки лежали на боку и лениво щёлкали зубами на мух, а старики, сидевшие у ворот, говорили тише обычного, будто боялись спугнуть тяжёлую июньскую жару. Над крышами дрожал воздух. Далеко за огородами, за тёмной полосой ивняка, блестела речка — узкая, местами заросшая камышом, но для деревенской ребятни самая настоящая, широкая, бескрайняя, почти морская.
Миша первым выскользнул со двора.
Мать велела ему после обеда перебрать картошку в сенях, но до обеда было ещё «целых полчаса», а полчаса летом — это почти вечность, если бежать быстро и не оглядываться. Он сунул за пазуху ломоть хлеба, посыпанный крупной солью, босыми пятками перескочил через горячую пыль дороги и свистнул в два пальца у соседнего забора.
Из-за сарая тут же высунулась рыжая голова Лёхи.
— Ты чего орёшь? — прошипел он, хотя сам улыбался во весь рот. — Мать услышит — не пустит.
— А ты не стой, как пень, — сказал Миша. — Матвей где?
— У колодца. Ведро таскает. Сейчас отбрешется.
Лёха перелез через забор так ловко, будто родился не человеком, а каким-нибудь дворовым котом. На нём были короткие штаны, давно потерявшие цвет, и рубаха с оторванной пуговицей. Коленка у него была содрана ещё с позавчерашней драки с городскими мальчишками, но Лёха считал эту ссадину боевой отметиной и никому не давал её жалеть.
Матвей действительно нашёлся у колодца. Он стоял рядом с полным ведром, худой, темноволосый, с мокрой от пота чёлкой на лбу, и уговаривал младшую сестрёнку не реветь.
— Я скоро, Нюрка, — говорил он мягко. — Только до речки и обратно.
— Мамка сказала — воду занеси!
— Занесу. Вот честное слово, занесу.
— Твоё честное слово дырявое, — заметил Лёха, подходя ближе.
Матвей обернулся, и лицо его сразу просветлело.
— Пять минут дайте.
— Две, — сказал Миша. — Иначе место у коряги займут.
Место у коряги было их собственное, никем официально не признанное, но оттого не менее важное. Там речка делала плавный изгиб, вода темнела под нависшими ивами, а с глинистого берега можно было прыгать вниз, зажимая нос и крича так, чтобы слышали на другом конце деревни. Рядом торчала старая коряга, похожая на костлявую руку. Лёха уверял, что ночью она шевелится и хватает за пятки тех, кто купается после заката. Матвей делал вид, что не верит, но после заката к воде всё равно не подходил.
Через несколько минут они уже бежали к реке втроём.
Дорога шла мимо огородов, потом через луг, где трава доходила почти до пояса. Кузнечики стрекотали так громко, будто спорили друг с другом на всю округу. Над лугом висели белые бабочки. Миша бежал впереди, чувствуя, как пот стекает по спине, как колется сухая трава по ногам, как хлеб за пазухой ломается на крошки. Он был счастлив той простой, бессловесной радостью, которая бывает только у детей летом: когда весь мир — это солнце, друзья и речка впереди.
