История сия происходит в те времена, когда вместо рублей были сребренники, время текло не по часам, а по солнцу и лунам, а путь мерили не километрами, а вёрстами.
Тогда языком правили иные законы: слово «мір» означало вселенную, а «мир» — покой между людьми. Здесь приставка «без-» пишется только через «з», ибо «бес» — не приставка, а сущность, о коей мы ещё поведаем. И ежели встретите вы в книге «безконечный» или «безсмысленный», не ищите опечатку — таков закон древнего языка. Это мір, где волшебство живёт не только на страницах книг, но и наяву; где ведуны ходят среди людей, а города носят имена, данные не картой, а судьбой.
Моросило. На окраине села Девичьи Ручьи вороной конь ступил копытами в грязь размокшей от дождя дороги и стоял теперь, терпеливо ожидая распоряжений хозяина. Сидевший верхом незнакомец, облаченный в накидку, неподвижно смотрел вдаль, словно высматривая что-то. Затем дёрнул вожжи, и конь двинулся, преодолевая месиво и скользь мостовой.
Вечереющее серое небо всё более и более темнело.
На другом конце села в домишке ремесленника Тихомира Колесо, в комнате с камином, деревянным столом и кроватями по углам, разгоралась ссора.
— Как можно? — боязливо негодовал Тихомир. Пальцы его тряслись.
— Так надо, — говорила его жена ледяным голосом, но будто лёд вот-вот готов был вскипеть.
Лицо тощего Тихомира было морщинистым, худым и покрыто небрежными и уже седыми волосами. Всем своим видом он походил на совершенного старика, хотя было ему немногим за сорок. Его жена, женщина среднего возраста с черными глазами, в фартуке, вечно потирающая руки так, будто испачкалась в муке, напротив, казалась моложе своих лет. Её волосы, вероятно, бывшие когда-то черными, теперь начинали блекнуть седыми прядьми, отчего казалось, что были покрыты пылью. В их доме вот уже как много лет не было свободного воздуха от её гнёта.
— И нечего тут рассусоливать, — громко чеканила она. — Завтра же с заутренней торговой повозкой спровадим их в город и дело с концом.
Говорила она о девочках, двух дочерях Тихомира от первой жены. Те в эту минуту забились в угол и плакали. Дочери ремесленника, шестнадцати и осьмнадцати лет от роду, светловолосые и голубоглазые, были уже красивы и женственны. Их бледные от страха лица выражали теперь совершенный ужас и отчаяние.
Дождь за окном усиливался.
— Как можно? Девиц отправлять на службу в мужицкую таверну в большом городе? Там же одна пьянь да бог весть что... Что с ними там станет?.. — жидким голосом стонал старик.
— Ничего! Поработают твои ненаглядные, авось ума и прибавится, — потирала руки молодая старуха.
