Глава 1. День, когда всё рухнуло
Утро Азалеи ля Роз началось ровно в шесть часов пятнадцать минут — как и каждое утро последних семи лет.
Она поднялась без будильника. Тело давно привыкло просыпаться само, опережая даже лучи солнца, которые только начинали пробиваться сквозь кружевные занавески её квартиры над книжной лавкой. Шесть сорок пять — она уже стояла у зеркала, закалывая каштановые волосы в тугой узел на затылке. Никаких свободных прядей. Никакого легкомыслия. Вдовий узел, как называла его мадам Трюффо из булочной напротив. Азалея не была вдовой. Она была просто женщиной, которая не любила, когда что-то лезет в лицо во время работы.
Семь пятнадцать. Чайник вскипел. Чашка чёрного чая — не кофе, кофе она оставляла для покупателей, — два тоста с маслом и абрикосовым джемом. Ровно три минуты на завтрак. Семь восемнадцать — спуститься по винтовой лестнице в лавку. Проверить, ровно ли стоят книги на полках (ровно). Протереть стойку из тёмного дуба (уже блестит, но ещё раз не повредит). Запустить кофемашину — допотопный агрегат марки «Фаэтон-2», который шипел и плевался паром, но варил лучший эспрессо на всём Монмартре.
Семь сорок пять. Перевернуть табличку на двери с «Fermé» на «Ouvert». Впустить в лавку утро.
Этот ритуал был её щитом, её бронёй, её частоколом против хаоса. В мире, где магия соседствовала с электричеством, где по улицам цокали копытами лошади и изредка пролетали, задевая крыши, почтовые виверны, — в этом мире Азалея ля Роз создала островок предсказуемости.
И она была счастлива. Действительно счастлива.
До того самого дня.
В семь тридцать девять утра, когда Азалея как раз пересчитывала мелочь в кассе и предвкушала первый глоток приготовленного для кого-то другого эспрессо, тишину Рю-де-Флёр разорвал звук.
Не просто грохот — событие.
Сначала раздался низкий, утробный гул, от которого задрожали стёкла в витрине. Затем последовал металлический скрежет — словно кто-то вколачивал гвоздь размером с телеграфный столб прямо в небеса. А затем наступила тишина. Густая, звенящая, полная ожидания.
Азалея замерла с монетой в пальцах.
Затем она медленно подняла глаза к окну.
И увидела это.
Напротив, через узкую брусчатку Рю-де-Флёр, в здании, которое пустовало последние полгода — с тех пор как старый часовщик мсье Леклерк переехал к дочери в Бордо, — кто-то водрузил вывеску.
«Мортейн. Реликвии и Древности».
Буквы были вырезаны из тёмного металла и светились изнутри. В прямом смысле — они полыхали магическим огнём, переливающимся оттенками пламени. Но худшим был цвет фона. Ядовитая киноварь — кричащий, вульгарный оттенок, который, казалось, орал на всю улицу: «Смотрите на меня! Смотрите на меня!»
