Свечной огарок догорал возле стопки писем, и я в третий раз перечитывала строчку, написанную незнакомым мне каллиграфом. Имя моего брата стояло под долговой распиской, дата была свежей, а сумма такой, что у меня похолодели кончики пальцев. Я положила письмо обратно на стопку, придавив уголок чернильницей, чтобы ветер из приоткрытого окна не смахнул его на пол.
Лавка была моей. Три комнаты в каменном низком доме, зажатом между пекарней и лавкой старьевщика. Я варила тут микстуры от кашля, делала примочки от ожогов и знала по имени каждую склянку на полке за стойкой. В подвале сушились пучки мяты и шалфея, под потолком висели связки чеснока, на крюке у двери качался мой рабочий фартук, прожженный в трех местах. Это было выстроено мной, оплачено мной, собрано по одной щепотке.
Я пересчитала монеты в ящике стола. Двенадцать серебряных, три медных. На месяц аренды и корм коту. Ни на что больше. Пальцы мои, привыкшие держать ступку и кисточку, дрожали. Я прижала их к прохладному камню столешницы, чтобы унять дрожь.
В дверь постучали. Стук был тяжелым, властным, не соседка и не мальчишка-посыльный. Стук был такой, каким стучат, когда уверены, что им откроют.
Я не ответила. Стук повторился, громче.
Я поднялась, запахнула фартук, подошла к двери и отодвинула засов. На пороге стоял человек в сером дорожном плаще с откинутым на спину капюшоном. Его лицо я узнала бы из тысячи. Вельт. Тот самый дракон, который три года назад отказался от меня перед всем родом, а потом не прислал даже записки.
Он смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был таким, словно я испортила ему утро.
— Ты получила письмо, — сказал он. Не спросил, констатировал.
— Получила, — ответила я. — Что-то еще?
— Твоя сестра, — сказал он, и голос его скрипнул, как несмазанный замок. — Ты знаешь, что твой брат сделал.
Я знала. Брат проиграл Мирру в долговую игру, и теперь моя младшая сестра должна была стать женой чужого сына в чужом роду. Если только кто-то не предложит залог вместо нее. Если только метка на моем плече, оставшаяся от брака с Вельтом, не пойдет в уплату чужого долга.
Вельт шагнул через порог без приглашения. Я отступила на шаг, не желая, чтобы он заполнил собой всю мою лавку, мою жизнь, мое пространство. Он остановился посреди комнаты и огляделся так, словно впервые увидел, как я жила эти три года.
— Решение принято, — сказал он. — Ты возвращаешься.
Метка на левом плече вспыхнула так, словно кто-то плеснул на нее кипятком. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть, и прижала ладонь к горящему месту, чувствуя, как кожа под тонкой тканью рубашки пульсирует в такт сердцу. Метка молчала три года, а теперь ожила. Я поняла: обратно ее уже не заглушить.
