Сажа въелась в поры его кожи так глубоко, что даже ледяная вода из колодца не могла ее отмыть. Алекс провел заскорузлой ладонью по лицу, размазывая пот и копоть, но на коже остались лишь серые разводы. В свои двадцать пять лет он выглядел на все тридцать: сухопарый, жилистый, с узловатыми мышцами кузнеца и преждевременными морщинами у глаз — следами постоянного прищуривания над раскаленным горном. Красота, о которой шептались девчонки на рынке, была дикой, хищной красотой молодого волка: резкие скулы, тяжелый подбородок и глаза цвета старой бронзы, в которых плясали опасные огоньки. Но эта красота пряталась под слоем грязи, дешевого сукна и вечной усталостью.
Мастерская старого Гюнтера пропахла окалиной, кислым потом и жженым углем. Это был запах нищеты, честного труда и выжженных легких. Низкий потолок давил на плечи, заставляя вечно сутулиться. С потолка свисала цепь с крюком, покрытая черной чешуей застывшего металла. На стенах висели заготовки мечей, напоминающие скелеты огромных рыб. Утро только начиналось, но сквозь единственное узкое оконце, затянутое бычьим пузырем, уже пробивался тусклый серый свет, а внутри стояла удушливая жара.
— Не спи, щенок! — рявкнул Гюнтер, тяжело опираясь на молот. Его правая рука, раздутая водянкой, походила на сырую тестовую опару. — Ты мне полосу пережжешь. Золото плавится быстрее железа, дурья твоя башка. А золото герцога ошибок не прощает.
Алекс вздрогнул, возвращаясь к реальности. В тяжелых клещах он держал слиток тусклого желтого металла. Не простое золото — электрум, сплав с серебром, капризный и своенравный. Герцог Эдрик ди Фальконе заказал для своей дочери Анастасии венец. Венец должен был символизировать чистоту северных льдов и жар южного солнца. Для Алекса это был просто кусок тяжелого, неподатливого металла, который требовал абсолютного внимания. Одно неверное движение мехов, лишний глоток кислорода в печь — и благородный металл превратится в хрупкую пену, в бесполезный шлак. А долговой камень ляжет на спину самого Алекса.
Он опустил слиток в каменную форму. Жидкое золото приняло очертания будущего обруча с пугающей покорностью. Оно сияло изнутри собственным светом, слепящим и горячим.
«Слишком яркий», — подумал Алекс, глядя на расплавленный металл. — «Таким взглядом она смотрит на витражи в соборе».
Анастасия. Ана-ста-си-я. Он перекатывал ее имя во рту, как гладкий речной голыш, когда думал, что никто не видит. Имя было похоже на молитву и на проклятие одновременно. Дочь герцога. Наследница белокаменного замка, чьи шпили пронзали низкие облака этого промозглого города. Она жила там, наверху, где воздух пахнет розмарином, ладаном и свежестью после дождя, а мостовые вымыты щелоком до зеркального блеска.
