Дирижёр роя
Я никогда не любил астероиды, при этом не потому, что в них было что-то особенно плохое. Плохого как раз хватало везде. Просто астероиды всегда казались мне временным недоразумением природы: камень, который случайно не стал планетой, но почему-то решил, что и так сойдет.
Астероид Гамма-Нева-7 был именно таким.
Снаружи он был серый, рваный, весь в трещинах и старых ударах от метеоритов, будто космос много лет пытался его добить. Внутри, зато, прятались жилы палладия, редких силикатов и «тяжелого льда» из трития, за который в нынешние времена платили очень много. На поверхности стояло несколько куполов геологической станции, антенное поле, склад, ремонтный бокс и посадочная площадка.
Я работал там третий месяц. Формально я был оператором автономных сервисных систем, а неформально – человеком, которого геологи согласились у себя прятать.
Они не задавали лишних вопросов. Я тоже, ведь это вообще лучшая основа для человеческих отношений в космосе.
Начальника станции звали Семён Алексеевич Гринько. Он был геологом старой школы, то есть из тех людей, которые смотрят на камни с большим уважением. Его дочь Лиза приехала на станцию на каникулы. Ей – двенадцать. Она была слишком наблюдательной для спокойной жизни и слишком честной для удобного общения. Волосы у неё всё время выбивались из любого хвоста, а глаза были очень серьезными. Она везде таскала бумажную книгу Булычева про Алису и зачитывала лучшие, по ее мнению, моменты из нее, вслух.
Именно она первой поняла, что я не просто техник. Это случилось на шестой день.
Снаружи бушевала пылевая взвесь – не буря, конечно, на астероиде для бури нет атмосферы, но вполне достаточная мерзость, чтобы не выпускать наружу людей без необходимости. Геологи сидели в центральном модуле, спорили о составе породы и пили такой крепкий чай, что им, кажется, можно было протирать контакты.
Я был в ангаре, передо мной на магнитной платформе лежали сорок два сервисных дрона. Обычный человек сказал бы: одинаковые. Любой инженер сказал бы: мелкие, восьмилучевые, второй модификации, разведка и микромонтаж. А я видел другое – векторы, отклик, небольшие задержки в левом контуре у шестого, излишнюю самоуверенность тридцать первого, привычку семнадцатого чуть уходить вверх на повороте. Люди любят думать, что техника безлична. Это потому, что они не умеют слушать железо достаточно долго.
Я поднял ладонь, ничего эффектного со стороны не произошло. Я вообще не любил эффектов, от них всегда больше разговоров, чем пользы.
Просто в голове раздался привычный тонкий шум – как будто где-то за костями черепа, заработал рой мелких электрических насекомых. Имплант в моторной коре подхватил сигнал, наручные нейроинтерфейсы откликнулись, и дроны начали подниматься.
