Сестрички Трифоновы родились зимой в четыре утра, разойдясь на выходе в несколько минут. Условно старшая, Лиза, оказалась криклива и в целом нормальна. Второй имя дали не сразу, молчаливая картофелина не реагировала никак на внешние раздражители, чем перепугала мать и докторов – те упорно твердили, что девочка либо не жилец, либо идиотка.
В конце концов назвать решили Ниной – в честь бабки по матери, которая к моменту рождения внучек второй год лежала в огороженном занавесками закутке в дальнем углу пятистенной избы. Бабка не вставала: ноги не держали, а изношенный мозг терялся, сбоил, не понимал, куда и зачем идти. Так и лежала на высокой кровати с блестящими набалдашниками, в прелой полутьме и в метре от красного уголка с пластмассовыми цветками вокруг икон.
Отец девочек Николай, всю жизнь шоферивший на тяжелых автомобилях и мало чему удивлявшийся, вроде бы и готовился к событию, а все равно ошалел от пополнения. Молча привез их с супругой Марией домой, они поднесли сонные кульки бабке, показать, как положено. Та, находясь в обычном своем оцепенении, с любопытством взглянула на полузнакомых людей сквозь пелену, которая за последние годы становилась все толще, мягче и непрогляднее. Потом взглянула на младенцев и, кажется, не очень поняла назначение двух живых и сопящих комков плоти. По очереди ткнула в оба пальцем, сначала в начинавшую пробуждаться Лизу, потом в Нину. На тезке задержалась и будто вспомнила что-то – на лбу собрались морщины. Попыталась сказать, но не вязались слова, предложения никак не загустевали. Поразевала рот, да и отвернулась. Потом только через силу выдавила, словно огрызок от мысли:
– Наша…
С младенчества девочек приучали к бабушке не приближаться и не беспокоить ее. Они туда особо и не совались: неинтересно и страшновато.
Не считая разницы в темпераментах и внешней похожести – не близнецы, но двойняшки! – детство девочек ничем примечательным не запомнилось. В два года Лизу укусила в ногу соседская дворняжка. В четыре Нина распорола ступню о гвоздь – заживало долго, а забылось быстро. Сестринская любовь иногда достигала пика – и тогда они упоенно играли с единственной куклой в доме. Когда начинался отлив, доходило и до нехороших слов, и даже до порванного свитера однажды. Но в общем тоже как у всех.
К тому времени как девочкам исполнилось пять, семье дали квартиру, аккурат под Олимпиаду. Не то чтобы в городе, но планы на станцию метро неподалеку уже были. Переезд стал событием гигантским и не для всех приятным. Уже когда перевязали тряпьем в кузове грузовика комод, кровати и всякое по мелочи, когда забрали вазы, открутили полки и начали аккуратно переносить бабушку в стоявшую тут же легковушку – она там, за пеленой, будто почувствовала, как рвутся только ей видимые струнки, и негромко завыла. В своем забытье она прожила куда дольше отведенного докторами срока и теперь откровенно не понимала, почему уклад ее жизни меняется и все, к чему она привыкла, привязано надежно к бортам грузовика.
