ЦВЕТ ТВОЕЙ ТИШИНЫ
Пролог. Та, что видит слишком много
Она не помнила момента, когда мир впервые раскололся на цвета.
Мама рассказывала, что в три года Лина вдруг перестала есть зеленое пюре. Сидела на высоком стульчике, сжимала ложку и твердила: «Оно злое, мама, оно кричит». Врачи пожимали плечами. Пюре было обычным, без консервантов, из детского питания. Но Лина
видела над банкой тускло-зеленый туман — раздражение повара, который варил его с плохим настроением.
В пять лет она отказалась сидеть на коленях у дяди Коли, маминого брата. Плакала, вырывалась, царапалась. А потом прошептала маме в ухо: «Он красный, мама, он больно колется, он хочет что-то плохое с нами сделать». Через год дядя Коля сел за мошенничество.
Мама тогда побледнела и долго смотрела на дочь, а потом сказала: «Больше никому не говори о том, что видишь. Слышишь? Никому».
В семь лет Лина плакала в школьном коридоре, когда мимо проходила учительница русского языка, Марья Сергеевна. Она не выдержала и закричала: «У нее внутри черная дыра! Она всех проглотит! Вы только посмотрите на нее!» Марья Сергеевна отправила Лину к
директору, а потом к психологу. Психолог сказал: «У ребенка богатое воображение. Пройдет».
Не прошло. Через три года Марья Сергеевна попала в психиатрическую лечебницу с тяжелой депрессией и попыткой суицида. Лина тогда не могла спать неделю — она знала. Она знала,
что все это время учительница кричала внутри, что она пустая, никчемная, что жизнь не имеет смысла. И Лина видела эту черноту с первого дня.
Мама водила ее по неврологам, психиатрам, экстрасенсам, церковным бабкам. Все говорили одно: «Гиперактивность, синдром дефицита внимания, диссоциативное расстройство». Таблетки не помогали. Сеансы гипноза превращали ее в маленькую девочку, которая плакала во сне и просыпалась с криком: «Мама, я снова вижу!»
Только бабушка Варвара, приехавшая из деревни, когда Лине было десять, взяла внучку за руки, посмотрела ей в глаза и сказала:
— Не трогайте ребенка, — голос ее был сухим и жестким, как хлебная корка. — Она не больна. Она видит мир как есть. Это дар. Или проклятие — с какой стороны посмотреть.
— Мама, это же бред! — заплакала тогда мама Лины. — Она не может видеть цвета людей!
— Может, — отрезала бабушка. — Я тоже могла. Пока не ослепла. В пятьдесят лет у меня это прошло. Но я помню, как это было. Каждый день — как смотреть в калейдоскоп, где вместо стекляшек — чужие души.
Лина тогда не поняла, что значит «ослепла». Она думала, бабушка перестала видеть буквы или лица. Но бабушка объяснила позже, когда они остались вдвоем на кухне: