– Идиот! Дебила кусок! У тебя мозги совсем что ли отсохли? – Владимир Иннокентьевич Лимонов мерил шагами гостиную своего шикарного загородного особняка.
Руки успешного предпринимателя и уважаемого в городе общественного деятеля мелко потрясывались от пережитого стресса. Волосы, уже посеребренные на висках сединой, взмокли и прилипли к голове.
– Диля! Принеси мне что-нибудь! – махнул он рукой жене, испуганно жавшейся к камину.
Когда Володя был так зол, она обычно, старалась оставаться в тени. Диляра, вторая жена бизнесмена Лимонова, молодая, красивая, но, как это часто бывает, не отличающаяся острым умом, метнулась в столовую и уже через пару секунд вернулась с толстостенным бокалом в руках. Внутри звенели кубики льда, расплавляясь в янтарном выдержанном напитке. Она подбежала к мужу, вложила ему успокоительное в руки и ретировалась обратно.
Владимир Иннокентьевич уставился на ледяной виски, мерно покачивающийся от тремора его пальцев, и трижды моргнул.
– Вообще-то я имел в виду что-то типа валерьянки или корвалола…
– Ой, – пискнула в своем углу Диляра и хотела было броситься снова бежать, чтобы исправить ошибку, но муж махнул рукой – оставь, мол, и так сойдет.
Бизнесмен выдохнул, опрокинул в себя две трети порции и прикрыл глаза. Дрожь успокаивалась. Становилась реже и крупней. Теперь она походила скорее на предсмертные конвульсии. Но значительно полегчало...
Он открыл глаза – белки налились кровью и покраснели, несколько раз сжал и разжал свободный кулак, вторая рука с силой стискивала почти опустевший бокал, так что побелели костяшки, развернулся к сыну и скрипнул зубами.
– Ты скажешь хоть слово в свое оправдание? – рыкнул Владимир Иннокентьевич грозно.
Тёма вальяжно развалился на диване, широко расставив ноги в стороны. Он даже не потрудился снять заляпанные грязью кроссовки, поэтому под ним на полу уже собралась лужица мутной дождевой воды. Во взгляде молодого человека читалось полнейшее равнодушие и усталость. Все, чего ему сейчас хотелось – чтобы его оставили в покое. В конце концов, он тоже жертва. И свидетельством тому служил длинный прямоугольник пластыря, бережно приклеенный мачехой на рассеченную бровь.
– Что я должен сказать? – Тёма понимал, что отец не отстанет. – Ну дождь на улице был. Занесло. С кем не бывает? Я вообще-то тоже пострадал! Мог бы и посочувствовать. Тоже мне отец!
– Посочувствовать? – Владимир Иннокентьевич нервно стер ладонью испарину со лба. – А я вот сейчас ремень сниму… И так тебе посочувствую! Места живого не останется!
– Бать, какой ремень? Ты же в халате! – хохотнул Тёма. – К тому же, поздновато меня воспитывать. Не находишь?
