Прийти в Музей плохого искусства, разумеется, предложила не Сесилия Андерсон, и потому она была не рада находиться там. Она пусто глядела на картину: та расплывалась, будто макияж на жаре, пока усталый зрительный центр пытался изо всех сил удержать расползающееся визуальное полотно.
Нет, природный энтузиазм двадцатилетнее тело Андерсон производило с избытком, и в искусстве она разбиралась — по крайней мере, так считала она сама и была в этом — да и во многом другом — непробиваемо уверена. Тени казались ей чернющими и густыми, свет — ослепляющим, а граница между ними — мучительно резкой, точно жила Сесилия Андерсон не на Земле, а на Меркурии. Полутона? Они зыбились где-то меж светом и темнотой, невидимые глазу и неосязаемые. Иногда Сесилия думала, что почти нащупала их, но они всегда ускользали, оставляя после себя лишь раздражение.
Раздражение.
— Смотри, — вырвал её из размышлений сипловатый голос, чересчур мягкий для высоченного парня, которому принадлежал, — ацтекская пятюня.
Андерсон повернула голову. Алекс сиял, как новенький четвертак, кивая в сторону картины, на которой были изображены двое. Некто, в ком Сесилия распознала ацтека, и, по всей видимости, испанец стояли спиной друг к другу, а ладони обоих соприкасались в очевидном жесте «дай пять».
— Она называется «Добро пожаловать в Новый Свет», — сказал Алекс вполголоса. — Посмотри на них. Они не так уж непохожи, да? Ацтек и португалец.
Сесилия не успела ни ответить, ни кивнуть, ни закрыться эмпатической завесой. Любопытство, тепло, тоска и слабое, но заметное возмущение голодного живота — сырой поток прямо из начинки дружеского мозга плеснул на нервы, и они заныли.
— Это испанец.
— Ага, и видишь? Он говорит ацтеку: «Hola! Дай пять»
