Октябрь в этом году выдался на редкость промозглым, и город, казалось, смирился с собственной серостью, перестав сопротивляться той особой московской осенней тоске, которая заполняет пространство между домами, как вода заполняет трещины в асфальте. Вера стояла у окна кухни, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как дождь разбивается о подоконник — мелкий, настойчивый, бесконечный, как будто небо решило напомнить, что надежда — это привычка, от которой пора избавляться. За окном светились окна соседней многоэтажки, жёлтые и одинаковые, и в каждом из них была чья-то жизнь, которая, если присмотреться, тоже казалась кому-то уставшей, тоже казалась кому-то прожитой зря, и от этого сходства становилось только хуже.
Чайник щёлкнул, и Вера вздрогнула — не от звука, а от того, что звук был слишком громким в пустой квартире, где каждый шорох отдавался эхом, находя стены там, где раньше были люди. Максим уехал к отцу на выходные, впервые за месяц, и это «впервые за месяц» она осознала только сейчас, стоя посреди кухни с чашкой в руках, когда поняла, что не помнит, как выглядит квартира без его присутствия — без музыки из наушников, без запаха его геля для душа в ванной, без тяжёлых шагов в коридоре, которые она давно перестала замечать, но которые, оказывается, были единственным доказательством того, что она не одна.
Она налила чай, но не стала пить, потому что руки, державшие чашку, не чувствовали тепла — или чувствовали, но тепло не доходило до костей, терялось где-то в коже, в мышцах, в той пустоте, которая заполняла её изнутри, как старый дом, из которого вынесли всю мебель. Ей было тридцать восемь, и это не старость, и даже не возраст в том смысле, в котором об этом говорят женщины, которым ещё далеко до пятидесяти, но это была та цифра, которая в определённый момент перестаёт быть абстрактной и начинает давить на грудную клетку изнутри, как будто кто-то положил туда камень и забыл его вынуть. Вера смотрела на своё отражение в тёмном стекле — размытое, без деталей, без морщин, которые она знала по памяти, но не видела здесь, — и думала о том, что не помнит, когда последний раз нравилась себе, не «выглядела хорошо», не «держалась молодцом», а именно нравилась, как в двадцать пять, когда можно было выйти из дома без макияжа и не чувствовать, что ты что-то должна миру, что ты что-то должна мужчинам, что ты что-то должна своему отражению.
Телефон лежал на столе, экран погас, и она знала, что там, внутри, ждёт приложение, установленное три дня назад и оплаченное в тот же вечер, но так и не открытое, потому что открыть его означало признать, что она сдалась, что она ищет выход там, где выхода быть не может, что она готова заплатить деньги за возможность не быть собой хотя бы несколько часов. «Цифровая невеста» — премиум-симуляция, легальная, сертифицированная, дорогая, официально рекомендованная психологами для восстановления эмоционального фона, а фактически — то, о чём не рассказывают подругам, не потому что стыдно, а потому что бесполезно объяснять: те, кто не пробовал, всё равно не поймут, а те, кто пробовал, — молчат, потому что знают, что словами это не передаётся, что это нужно прожить, чтобы понять, как глубоко можно уйти в себя, если дать себе разрешение.
