Перед тем, как войти в опустевшую комнату дочери, Константин Шумейко едва не постучал, но успел остановить привычное движение на лету. Этот бесцеремонный визит без вежливого предупреждения более не являлся нарушением личного пространства девушки. Возражать было некому.
Тихо прикрыв за собой дверь, Константин Валерьевич прошел мимо большого шкафа с аккуратными рядами книг под стеклянными створками – любимых и тех, что уже никогда не будут прочитаны, и присел за стол, на котором лежали акварельные краски, последний раз использованные пару недель назад. Кисточка, баночка, тетрадь.
С бесконечной печалью он представил себе, как происходил творческий процесс в последний год… Инна Андреевна набирала воду, раскрывала тетрадь на пустой странице и оставляла Ксению наедине с вдохновением.
Шумейко открыл тетрадь и углубился в чтение. Первые поэтические опыты – беспомощные, робкие, совсем детские… Но уже вскоре слабость письма компенсируется подростковым гонором. Стихи наглые, самоуверенные, пытающиеся казаться взрослыми – и именно поэтому провальными в своих попытках.
Потом – проклятые краски.
Все, что было в их жизни дальше, Шумейко считал механической пародией на жизнь. Аккуратный девический почерк сменили разноцветные буквы акварели. Поначалу – печатные, толстые, неуклюжие, размашистые. Кисточкой во рту писать трудно. Но усердия дочери хватало – только слова стали злыми, грубыми, эпатирующими… Ей было больно, и она хотела, чтобы эту боль с ней хоть кто-нибудь разделил. Эгоистичное желание, но как же отец хотел бы его исполнить!
Потом в ее жизни появился этот странный мальчик, и в стихах дочери поселилась светлая грусть, смирение, нежность…
Возродившаяся было надежда оказалась пошлой и сладкой иллюзией. Шумейко остановил свой взгляд на развороте тетради, левый лист которого украшали буквы темно-синего цвета, теперь уже довольно аккуратные – приноровилась. Снова и снова он читал эти строки, содержащие в себе все ответы… И мечтал навсегда забыть прочитанное.
Его взгляд скользнул по дате, которым Ксения подписала стих. Оставалась какая-то неделя, вроде бы все логично, но Шумейко не давала покоя одна деталь. Ни единой помарки, ни единого исправления, и краска одна и та же весь текст – все это было нетипичным для Ксении. Словно все эти слова пришли ей в голову намного раньше. Просто именно в этот день она решила, что пришло их время.
Стиснув зубы от бессильной ярости, Константин Валерьевич вырвал из тетради этот злополучный лист. Полностью вырвал, весь разворот, прихватив заодно несколько милых лирических хокку, оставшихся от неумелой и какой-то безысходной попытки попробовать что-то новое. Извлек до конца, бесповоротно – даже отковырял остатки бумаги из под скрепок тетради. Словно и не было ничего.
