Глава 1. Сибирь. 1905 год.
Кабинет Василия Пашнова был таким же, как и он сам: без излишеств, прочным и дельным. Пахло древесиной, кожей да табаком. Василий стоял у окна, сжимая в руке испещрённый цифрами лист. Смета. Первая, доверенная сыну. И вот – пустое кресло за конторским столом напротив.
Глухое раздражение, знакомое и едкое, подступило к горлу. Он резко дёрнул за шнур колокольчика. Через мгновение в дверь вошёл слуга.
– Позови ко мне отца Матвея. Сейчас же!
Василий не оборачивался, продолжая смотреть в окно на стройные ряды амбаров и поднимающиеся ометы соломы – зримое воплощение его порядка и воли. Он взял отца Матвея, когда того вышвырнули из консистории за какие-то вольные мысли. Соблазн был велик: знания у опального священника – уровня столичных академиков, а плата – лишь кров и хлеб. Услуга, оказанная в трудный час, которая должна была рождать не зарплату, а преданность. И сейчас Василий чувствовал, что эта тонкая договорённость нарушена.
В кабинет вошёл отец Матвей. Его поношенная ряса была безупречно чиста, а взгляд – спокоен и глубок, как омут.
– Василий Петрович, – тихо поздоровался он.
Пашнов медленно повернулся. Он не предложил сесть.
– Батюшка, – его голос был ровным, но каждый звук отточен, как лезвие. – Я нанял вас учить моего сына. Учить уму-разуму. Чтобы был наследник, а не балбес.
Он бросил на стол смятый лист сметы.
– А теперь скажите мне. Где этот мальчишка?
***
Задний двор имения Пашновых был их настоящим королевством. Здесь, за высоким дощатым забором, пахло не чернилами и не воском из кабинета отца, а нагретым на солнце деревом, пылью и свободой.
В центре площадки, залитый потом и счастьем, стоял Алексей. В шестнадцать он уже обещал стать настоящим богатырём – не грубой силой Прохора, а выточенной, жилистой мощью. Широкие плечи, узкие бёдра, и каждый мускул на руках и торсе был вылечен не гантелями в душном кабинете, а настоящей работой – колкой дров, ношением мешков с зерном, косьбой. Отец, отправляя его «в наказание» на угодья, сам того не ведая, выковал из сына статую, достойную античного скульптора.
Но главной была не физическая оболочка, а то, что скрывалось за ней. Его лицо, с резкими, но благородными чертами, загорелой кожей и упрямым подбородком, освещалось парой глаз невероятного цвета – ярких, как синее зимнее небо над Сибирью. В них светился острый ум, упрямство и какая-то внутренняя, неистребимая честность. На него можно было злиться, но невозможно было не уважать. Мужчины видели в нём рождённого лидера, а женщины… женщины теряли голову, едва встретив этот пронзительный, прямой взгляд.
