– Егор Кузьмич, а была ли вообще эта «Черная кошка»? Я вон в наших учебниках искал, в библиотеках, и в открытых, и в секретной, весь отечественный интернет и литературу перелопатил – нигде ничего. Что-то мутное только из-за бугра проскакивает, и все. Может, это обычная, прилетевшая к нам с Запада утка?
– Какие вы, молодые, все скорые. – Старик с трудом поднялся из своего кресла, упершись руками в поясницу, какое-то время постоял, словно давая возможность битому-перебитому позвоночнику выпрямиться, плотнее затянул на поясе толстый, уже почти вытертый пуховый платок и, едва отрывая ноги от пола, заскользил к большущей, во всю стену, книжной полке. Надо сказать, что жилище этого доживавшего свой век человека в основном состояло из книг и сотен, а может быть, тысяч разномастных папок. Стеллажи были всюду, даже в туалете, где по обе стороны от двери висели полки с журналами и книгами.
Двигался старик почти беззвучно, он не тянул ноги и не шаркал по истертому паркету такими же, как сам, старыми, растоптанными тапками. Он плавно отрывал ступни на какие-то миллиметры от пола, нес их вперед и осторожно опускал, получалось складно и даже пластично.
– Кот, Славочка, кот тогда водился в наших лесах, а не кошка. Дурацкая это была история, и приключилась она в самое дурацкое время. Вообще-то…
– Старик остановился, опустив очки почти на самый кончик носа, и, глядя на своего молодого собеседника, добавил с хитринкой в голосе: – На нашем с тобой фронте только дурацкое время и есть, другого там и не бывает.
Егор Кузьмич остановился перед стеллажом, поправил очки, присмотрелся к книжным рядам и сразу же вынул худую папку из зеленоватого картона, зажатую между толстенных книг.
– Кот, кот, а почему кот – никто толком тогда и не знал. Помню, начальство очень невзлюбило эту животину и стоило нам, молодняку, что-то сказать про кошачью жизнь, все, разнос был гарантирован. – Старик тихонько засмеялся.
– Вы чего смеетесь? Про разнос вспомнили или про кошек?
– Про то и про другое. Мы тогда из лесов возвращались, уставшие, грязные, заросшие, но почти всегда счастливые, ведь живыми довелось выбраться. Жить тогда, Слава, хотелось, аж дыхание спирало. Война-то закончилась. Мир, радуйся, живи! Многие, хоть и молодые, а повоевали уже. А тут на тебе: и мир, и война – все вместе. От города отъехал каких-то километров двадцать – и вон она, смерть, уже из-за куста или из ложбинки за тобой смотрит. Дурацкое, говорю, было время.
