Три дня назад
Наивность – прерогатива глупости. Столь щедрого подарка, как глупость, судьба мне не сделала. Глупым быть проще: не вникаешь, не понимаешь и не задумываешься. Я же вникала, понимала и задумывалась.
Аглая Третьякова не дожила бы до своих двадцати пяти лет, если бы постоянно не отстаивала свои права. Родителей – нет. Жилья – нет. Вот и приходилось после выпуска из детдома в восемнадцать лет крутиться. Проходила обучение на учителя младших классов (я не думала, что когда-нибудь стану школьным учителем, но куда были бюджетные места, туда и пошла), а по вечерам работала официанткой в небольшой кафешке. Затем доросла до администратора этой самой кафешки и… да нет, в принципе всё было неплохо. Закончила учёбу, имела работу, снимала квартиру. Денег немного, но на жизнь хватало.
Однако я всегда мечтала о чём-то большем. О чём? Может быть, принце? Нет, точно нет. Но хотелось своего дела, карьерного развития, а не унылой забегаловки на окраине.
Впрочем, Аглая… А чего это я о себе в третьем лице? Аглая – это ведь я.
Мне было двадцать пять лет, когда я возвращалась домой из кафешки. Переходила дорогу в положенном, прошу заметить, месте, но какой-то мажор за рулём сбил меня – и… всё.
Почему мажор? Я видела, как с пассажирского сиденья в открытое окошко машины высунулась рука с маникюренными ногтями. Девушка распевала песни хриплым голосом, а водитель левой рукой держал бутылку – кажется, с виски, – а правой вёл машину. Позже я всё время думала: как я успела так подробно их рассмотреть? Но это уже не имело никакого, абсолютно никакого значения. Звук торможения, крик – кажется мой – и всё.
И дальше не было никакого света в конце туннеля. Только тьма.
Однако судьба, видимо, решила посмеяться надо мной, потому что я очнулась. И очнулась не в больнице, а в кровати. И это было странно еще и потому, что чувствовала я себя превосходно. Я потянулась, зевнула и села. А потом зажмурилась и снова открыла глаза.
Я лежала в огромной кровати под тёплым пуховым одеялом. В моей съёмной квартире о такой кровати и речи быть не могло. Я встала и с удивлением осмотрела этот предмет искусства.
Кровать была широкой, с высоким деревянным изголовьем, украшенным грубой резьбой. Дерево тёмное, отполированное руками, а не лаком. Матрас – не безупречно ровный, но мягкий, пружинистый, набитый пером или сушёной травой.
Справа от кровати – небольшое окно. Не стеклопакет, а одностворчатое, с толстыми рамами и мелкими неровностями в стекле, сквозь которые утренний свет ломался мягко и чуть мутно. Подоконник широкий, деревянный, заставленный глиняными горшками. Цветов было много – герань с алыми шапками, мелкие белые соцветия, вьющиеся стебли, спускающиеся почти до пола. В комнате пахло влажной землёй, зеленью и чем-то сладким.
