Стеклянные двери банкетного зала разъехались перед Алисой бесшумно, с той особой, выверенной плавностью, какая бывает только у механизмов, стоимость которых сопоставима с годовым бюджетом небольшого города. И в тот же миг на неё обрушился целый мир — мир, существующий по иным законам, нежели тот, к которому она привыкла. Это был не просто контраст между её съёмной квартиркой на окраине и этим дворцом из стекла, мрамора и хрусталя. Это было столкновение двух вселенных, разделённых невидимой, но оттого не менее прочной стеной, возведённой из денег, статуса и той особой породы уверенности, которая передаётся по наследству вместе с фамильными драгоценностями и местами в советах директоров.
Воздух здесь был плотным и сладким, перенасыщенным ароматами живых цветов, дорогого парфюма и едва уловимого, но отчётливо различимого запаха денег — той самой смеси, которую не купишь ни в одном бутике, потому что она состоит из сотен невидимых компонентов: запаха свежеотглаженного шёлка, лёгкой горчинки коллекционного шампанского, древесных нот интерьера, отделанного редкими породами дерева, и ещё чего-то неуловимого, что Алиса всегда определяла для себя как «запах закрытого клуба». Этот запах окутывал её, проникал в лёгкие, обволакивал сознание, заставляя чувствовать себя незваной гостьей на чужом празднике жизни.
Люстры, свисающие с многоярусных потолков на тонких, почти невидимых тросах, рассыпали по мраморному полу мириады тёплых искр. Эти искры дробились в хрустальных бокалах, вспыхивали в бриллиантовых подвесках, отражались в отполированных до зеркального блеска туфлях гостей и танцевали на белоснежных скатертях, натянутых так туго, что казались накрахмаленными до состояния фарфора. Каждая деталь этого зала — от гигантских цветочных композиций, возвышающихся на постаментах, до тончайших серебряных приборов, разложенных с математической точностью, — кричала о статусе, о принадлежности к тому самому миру, вход в который для таких, как Алиса, был возможен лишь по специальному приглашению и лишь на правах наблюдателя.
Алиса невольно замерла на пороге, чувствуя, как подол её тёмно-синего платья — единственного «вечернего» наряда, который ей удалось найти в секонд-хенде на прошлой неделе и подогнать по фигуре собственными руками за три бессонные ночи — цепляется за невидимую границу этого другого мира. Она потратила на это платье почти все сбережения, отложенные с летней подработки в кофейне, и дома, перед зеркалом, оно казалось ей верхом элегантности. Сейчас же, в этом зале, среди женщин в нарядах от-кутюр, сшитых по индивидуальным меркам в ателье Парижа и Милана, она чувствовала себя ряженой, случайно забредшей на чужой карнавал.
