Эта обугленная рукопись обнаружена мной на старом пепелище, куда я прибыл с исследовательской целью, и является либо черновиком романа, либо дневником. Некоторые ее фрагменты мне удалось разобрать, и я публикую их в порядке, который считаю логически верным.
***
…опять уснул с зажженной папиросой. Конечно же, в какой-то момент она выскользнула из обмякших губ, скатилась по левому плечу и, отскочив от края кровати, упала на ковер.
— Милый, ты уронил. Подними, или мы сгорим.
Замечание лежащей рядом Веры вытащило меня из потока мутных образов, ткущих очередной недобрый сон. Жаль, но груз моей выдержанной, застарелой усталости порой так тяжелеет, что не провалиться в дрему не выходит даже за счет сильнейшего усилия воли, иначе б я не смыкал веки ни днем, ни ночью.
Под ними — тьма.
А под тьмою нечто худшее.
Я наклонился, поднял папиросу и вернул ее в рот. Вдохнул и на несколько секунд задержал внутри обжигающий дым, после чего выпустил его через ноздри.
— Почему он никак не съедет? — спросила Вера. — Втроем так тесно.
— Я говорил почему.
— Ошибаешься, милый. Ты никогда не отвечаешь на этот вопрос.
Я очень люблю Веру, и знаю: чувство взаимно. Поэтому нет во мне желания более сильного, чем сделать нашу жизнь душевно комфортной, свободной от разного рода бытовых неудобств и безоблачной в целом. Но по соображениям дружбы, а также ввиду элементарного сострадания, я не могу попросить его съехать с квартиры.
Кроме того, есть и еще одна, самая важная причина, по которой он здесь. Я очень хотел облечь ее в слова вновь, но, к сожалению, из-за травматического невроза, которым страдаю, запамятовал, и вместо полноценного довода возлюбленная услышала от меня лишь напоминание, что довод сей я уже озвучивал. В ответ Вера с раздражающим упорством, хоть и мягко, настаивала на обратном.
— Раз веская причина имеется, и ты ею уже делился, чего стоит сделать это опять? — спрашивала она, ласково гладя меня по голове. При этом от нее пахло мылом, водой и чистой кожей. Кажется, незадолго до того, как лечь, она приняла ванну.
Верины волосы до сих пор были слегка мокрыми.
— Пойду, пожелаю ему спокойной ночи, — сказал я.
— Зачем? — поинтересовалась Вера. — Он же никогда не спит…
…при виде его всегда ужасаюсь, а ведь столько времени прошло.
Просто никак не привыкну.
Я обнаружил его в слабо освещенной кухне взгромоздившимся на стул. Когда я вошел, он встретил меня взглядом больших, вечно смеющихся глаз и широченной беззубо-алой улыбкой. Меня пугают эти глаза и эта улыбка: слишком уж невыносимо контрастируют приведенные черты лица с тем, что он собою являет.
