Илья стоял на коленях перед иконой XVII века уже третий час. В реставрационной мастерской пахло рыбьим клеем, спиртом и старой пылью — запахом остановившегося времени. За окном шумела Москва двадцать шестого года: гудели электромобили, где-то вдали надсадно выла сирена скорой помощи, но здесь, за толстыми кирпичными стенами бывшего доходного дома, царила вязкая тишина.
Он работал тончайшим скальпелем, снимая слой потемневшей олифы. Под его пальцами проступал лик Спаса Нерукотворного. Илья чувствовал странное родство с этим темным деревом. Он тоже казался себе покрытым слоями чужих наслоений, которые нужно было бережно снять, чтобы добраться до сути. Но суть ускользала.
Телефон завибрировал по столу беззвучно — вибрация передавалась через дерево верстака. Четвертый пропущенный от Марины.
«Опять», — подумал он без злобы, скорее с глухой, привычной усталостью.
Их брак напоминал эту икону: снаружи всё еще виднелись черты былой красоты, позолота венчания, яркие краски медового месяца, но внутри поселился грибок отчуждения. Марина менялась медленно, почти незаметно для постороннего глаза, как меняется климат в запертом помещении. Сначала она перестала смеяться его шуткам. Потом её смех вообще исчез из квартиры. Затем начались задержки.
— Я у Кати, — говорила она своим новым, ровным голосом, лишенным прежних певучих интонаций. — Мы пьем чай.
Но когда Илья звонил Кате (один раз, со стыдом признаваясь себе в этом мелком сыщицком порыве), Катя удивилась: «Маринка? Да она неделю не заходила».
Мир Ильи сужался до размеров мастерской днем и пустой квартиры вечером. Он перестал готовить ужин на двоих. Ел стоя, прямо из сковороды, глядя в черноту окна, отражавшую лишь его собственное осунувшееся лицо с трехдневной щетиной. Ему было тридцать восемь, и он вдруг ощутил себя стариком, пережившим собственную жизнь.
Вечером замок щелкнул так громко, что Илья вздрогнул. На пороге стояла Марина. Она сняла дорогое кашемировое пальто, небрежно бросив его на банкетку. Раньше она бы аккуратно повесила его в шкаф. Сейчас движения её стали резкими, механическими.
— Привет, — сказал Илья, стараясь вложить в голос всю ту теплоту, которая скопилась невостребованной за день. — Ужин...
— Я не голодна, — перебила она.
Она прошла на кухню, открыла холодильник, достала бутылку дорогого итальянского просекко. Щелчок пробки прозвучал как выстрел. Она налила бокал, сделала большой глоток и села за стол, закинув ногу на ногу. Её взгляд блуждал где-то поверх головы мужа.
