Дождь в Аврелиане никогда не был чистым. Он рождался где-то над Нижним кольцом, впитывая по пути копоть из тысяч фабричных труб, жирную сажу от литейных цехов на окраинах и миазмы гниющих отходов, которые десятилетиями сбрасывали прямо в сточные канавы Старого порта. К тому времени, когда тяжелые капли долетали до дна ущелий между многоэтажными доходными домами района Кривой Шпиль, они превращались в жидкую грязь цвета остывшего пепла. Эта грязь была повсюду. Она заливала выбоины в брусчатке, висела в воздухе маслянистым туманом, пропитывала одежду до самого тела и въедалась под ногти так глубоко, что никакая щетка уже не могла её достать.
Алиса знала эту грязь с первого дня своей жизни. Для неё она пахла кислой капустой, дешевой брагой, застарелым потом и безысходностью. Этот запах шел от стен их каморки на седьмом этаже дома номер четырнадцать по улице Гончаров, где протекала крыша, а сквозь щели в рассохшихся половицах можно было видеть тусклые лампы соседей снизу. Он исходил от рук её отца, грузчика в порту, чьи пальцы были навсегда скрючены ревматизмом и покрыты незаживающими мозолями. Он стоял невидимым облаком вокруг матери, которая кашляла кровью в рваную тряпицу, пытаясь скрыть это от детей, но лишь тратя последние гроши на горькие травяные сборы, которые всё равно не помогали.
Но сама Алиса оставалась чистой. В свои семнадцать лет она обладала той редкой, почти оскорбительной для этого места красотой, которая казалась здесь чужой ошибкой природы. У неё были волосы цвета старой меди — густые, волнистые, слишком яркие для дочери нищего. Когда дождь смывал с них угольную пыль, они вспыхивали в полумраке лестничных пролетов живым огнем. Её глаза, огромные и темные, смотрели на мир не со страхом или смирением, как у большинства обитателей Кривого Шпиля, а с холодным, оценивающим прищуром хищной птицы.
Она научилась ходить по липким от грязи улицам так, словно ступала по мрамору дворцовых залов Верхнего кольца. Спина прямая, подбородок чуть вздернут, плечи расправлены. Местные мальчишки-оборванцы сначала пытались кидать в неё комья влажной земли и плеваться вслед, но быстро отставали. Было в её молчании, в том, как она игнорировала насмешки, продолжая смотреть куда-то поверх их голов, нечто пугающее. Казалось, если бросить в неё камень, он просто разобьется о невидимую стену её воли.
Сегодняшний вечер ничем не отличался от тысячи предыдущих. Вода хлестала по покатым крышам, сливаясь в ревущие водопады вдоль водосточных труб. В подвале дома прорвало трубу, и мутная жижа начала медленно подниматься по лестнице, грозя затопить первые этажи. Седьмой пока оставался сухим, но воздух стал еще более спертым и тяжелым. Отец вернулся домой поздно, пропахший дешевым пойлом и чужим перегаром. Он швырнул на колченогий стол пару медяков — плату за смену, с которой трактирщик обсчитал его ровно наполовину.
