Пролог
Москва, 2024 год. Хоспис имени Герцена
Запах здесь был один – лекарств и тлена. Виктор Громов знал этот запах. Он чуял его в раздевалках после тяжёлых боёв, в реанимациях, куда попадали пацаны с переломанными позвоночниками. Тогда этот запах означал жизнь. Теперь означал смерть.
Тело не слушалось. Руки, когда-то ломавшие хребты и скручивавшие в бараний рог чемпионов, лежали поверх казённого одеяла серыми безжизненными палками. Колени распухли так, что штанины больничных штанов пришлось разрезать – суставы не гнулись уже лет пять. Позвоночник ныл непрерывно, напоминая о каждом неудачном броске, каждом жёстком ковре, каждой травме, которую он когда-то залечивал водкой и "до свадьбы заживёт".
В палате было душно. За окном гудела Москва – та, которую он не знал. Чужая, стеклянно-бетонная, с людьми, уткнувшимися в телефоны. Мир, где его имя значило меньше, чем имя какого-то блогера.
– Виктор Петрович, – в палату заглянула медсестра, молоденькая, лет двадцати пяти. Взгляд скользнул по нему – привычно, без эмоций. Очередной старик, доживающий последние дни. – Как вы?
– Нормально, дочка, – голос сел, превратился в сип. – Воды принеси.
Она поставила стакан на тумбочку и ушла. Виктор даже не обиделся. Чего обижаться, если ты никому не нужен?
Восемьдесят семь боёв. Шестьдесят девять побед. Сорок два – досрочно. Чемпион мира по самбо среди ветеранов. Чемпион Европы по рукопашному бою. Участник первых турниров по вале-тудо в Японии, где правил почти не было, а заломленные суставы хрустели на весь зал. Он был легендой. Для узкого круга – легендой. А для этого мира – просто стариком, от которого отказались дети.
Дочка звонила раз в полгода. Сын вообще исчез после того, как Виктор отказался продавать квартиру. Внуков он видел на фотографиях в "Одноклассниках". Жена умерла десять лет назад – не выдержало сердце, пока он мотался по сборам и соревнованиям.
Всю жизнь он копил регалии. А под конец понял – копил пустоту.
– Дурак ты, Витя, – прошептал он в потолок. – Думал, главное – победа. А главное – кому ты её посвящаешь.
Он закрыл глаза. Сердце стучало редко, с перебоями. Врачи сказали – неделя, может, две. Потом или инфаркт, или откажут почки. Выбирай, Виктор Петрович, какую смерть предпочитаешь.
Где-то в коридоре заиграло радио. Передавали песню, которую он не знал. Чужой мир, чужая музыка, чужая жизнь.
– Жалко только одно, – прошептал он. – Всё, что знаю, всё, что умею – унесу с собой. Пацаны могли бы научиться… а не по ютубам всякую херню смотреть.
Он сам не заметил, как провалился в сон. Тяжёлый, без сновидений, как провал в чёрную яму.
