Просыпаться теперь было странно. Не от звонка будильника, а от тихого гула, настраивающегося внутри черепа, как радиоприёмник на рассвете. Сознание Алексея включалось не сразу, а слоями.
Сперва ядро. Твёрдое, как алмаз, осознание: он Узел. Не человек, проживший тысячи жизней, а живой архив, точка сборки всех своих возможных «я». Недавно он нашёл корень своего проклятого дара, детскую травму, и, вместо того чтобы исцелиться, совершил немыслимое. Не развязал узел, а вобрал его в себя. Теперь в нём сходились нити всех своих судеб. Он помнил всё. Каждую развилку, каждую ошибку, каждую радость из жизней, которые были, и даже из тех, что лишь могли бы быть.
Потом приходил фон. Не картины, а статусы, сводка данных, которую он не просил, но которая была всегда с ним: геолог зябко поворачивался в спальнике где-то на Камчатке; художник тянулся к сигарете на табуретке в грязной мастерской; бродяга спал, прижавшись к теплой трубе в подвале. Они не были призраками. Они были им самим – другими версиями, жившими в параллельных слоях его существа. Их навыки, память, боль и скука стали его вечным, фоновым шумом. Дар перестал быть даром. Он стал условием существования.
И наконец – настоящее. Он здесь, в своей постели, в своей квартире. В единственной реальности, которую он выбрал беречь. Ценой невероятного напряжения воли он удерживал этот хрупкий мир от расползания по швам. Но с каждым днём это становилось сложнее. Архив требовал внимания, а жизнь – продолжения.
Он поднялся с кровати, стараясь не будить Катю. Она всегда вставала позже него, но собиралась быстрее – у неё был жёсткий график в офисе, а у него – плавающий. Их утро напоминало слаженный, хоть и не озвученный танец: он шёл на кухню готовить завтрак, она будила Дашу, помогала ей одеться, а потом они встречались за столом. Его тело двигалось плавно, с новой, непривычной экономией движений – мышцы помнили выученную когда-то осанку военного или спортсмена из какой-то другой жизни. В ванной, глядя в зеркало, он видел не только своё лицо. В глубине зрачков мелькали тени ресниц – не его, а тех, других. Отражение было стабильным, но казалось, что за ним, в миллиметре от стекла, стоит толпа. Молчаливая пока.
На кухне он взял сковороду. Простой акт – налить масло, разбить яйцо. Но в момент, когда скорлупа хрустнула под пальцами, случился сбой.
Его правая рука, действуя на автопилоте, вдруг совершила короткий, отточенный взмах – не домашний, а профессиональный. Яичный белок лёг в сковороду идеальным, тонким кругом, желток не дрогнул, оказавшись точно в центре. Одновременно с этим в сознании всплыл яркий, обонятельный образ: запах раскалённого жира огромной плиты, рёв вытяжки, крики поварят, собственная спина, мокрая от напряжения и жара.
