Глава 1. День, когда треснуло стекло.
Дождь не шёл – он хлестал по подоконнику, как пьяный дворник, с тоскливой злостью шаркающий мокрой шваброй по грязному полу неба. Алексей стоял у окна, сжимая в руке кружку. Чай в ней остыл, покрывшись плёнкой, похожей на глаз мертвой рыбины. За спиной клокотала жизнь их двухкомнатной берлоги: из телевизора вырывался истеричный смех – такой же фальшивый и навязчивый, как у пианиста в немом кино, который пытается звуками склеить разваливающийся на плёнке сюжет. Алексей поймал себя на мысли, что и его собственная жизнь в последние годы напоминает это чёрно-белое немое кино, где все эмоции лишь дешёвый, наложенный сверху звук. Пахло подгоревшим хлебом – не едой, а памятником чьей-то забывчивости. Дашенька, их трёхлетняя дочь, капризничала, и её плач был похож на скрип ржавой качели во дворе – монотонный, выматывающий душу.
– Лёш, ты в этом мире вообще? Или уже там, в своих облаках? – голос Кати пробился сквозь кухонный грохот. Он был негромким, но таким, каким бывает звук рвущейся материи – тихим, но необратимым. Алексей медленно обернулся.
Она стояла в проёме, прислонившись к косяку, будто держась за последний столб в тонущем доме. Растёртый халат, тряпка в руке. Её глаза, когда-то напоминавшие свет в окне на другой стороне реки, сейчас смотрели на него, как на неоплаченный счёт. Пусто и требовательно.
– Я здесь, – выдавил он. Его собственный голос прозвучал сипло, словно он всю ночь не кричал, а молчал, и от этого молчания сорвался.
– Полка, – сказала она, отчеканивая слово, будто забивая гвоздь. – В ванной. Месяц уже болтается, как пьяный на фонаре. Ты что, смотришь на неё каждый день и не видишь? Или тебе уже всё равно?
Он кивнул, глядя не на неё, а на пятно от кофе на столешнице. Оно расползалось, как контуры чужой, враждебной страны на старинной карте.
Жизнь Алексея была таким же пятном. Ему тридцать семь. Он был старшим менеджером в фирме «Акватория», торговавшей трубами и кранами для чужого счастья. У него была жена, дочь, ипотека, на которую они с Катей были посажены, как каторжники на цепь, и седина у висков, проступившая внезапно и обильно, будто пепел от сгоревшего где-то внутри пожара. Он не страдал. Он просто изнашивался, как линолеум в этом коридоре, тускнея и стираясь в узкой полосе от двери кухни до двери в туалет.
В офисе в понедельник стоял свой, особенный смрад – запах дешёвого кофе, пыли из принтера и несбывшихся амбиций, кислящий, как пропотевшие носки. На планерке Владимир Сергеевич, их начальник, человек с лицом уставшего бульдога и душой рекламного буклета, опять метал громы про «командный дух». Алексей смотрел на его двигающийся рот и вдруг, с леденящей ясностью,
