Я приехал в дом богатой женщины не ради денег. Хотя предложение было щедрым — столько, что хватило бы на новый тур, на студию, на десяток костюмов, которые потом разлетались бы на сувениры за пять минут. Но я согласился не из‑за этого. Так повелось, что несмотря на все трудности у меня очень добрая душа, и поэтому я не смог отказать
Когда Элизабет позвонила, её голос звучал так, будто она говорила, присев на краешек стула, чтобы не рухнуть окончательно: тихий, с этими короткими паузами, когда человек старается не дать дрожи пробраться в слова. «Он почти не спит. Он вздрагивает от каждого шороха. Я не знаю, как до него достучаться», — сказала она, и я услышал, как где‑то на фоне тикают часы — громко, нарочито, будто отсчитывают секунды, пока в доме держится хрупкий порядок. А ещё там был какой‑то тихий звук — будто кто‑то возится с игрушкой, шуршит тканью, и потом резкий короткий вздох, как когда ребёнок пытается сделать вид, что он не плачет. И я вдруг понял: мне не нужны цифры в контракте. Мне нужно было просто оказаться там, где кто‑то дрожит, и попробовать сделать так, чтобы дрожь утихла. Да, трубку взял я лично, хотя обычно это делает либо мой менеджер Эрни, либо его секретарь. Эрни, конечно, был против. Он щёлкал пальцами у меня перед носом, как будто это могло вернуть меня в реальность:
— Пит, у тебя тур! У тебя интервью! Ты не можешь просто взять и исчезнуть ради какого‑то мальчика! Это самое настоящее безумие!
Его галстук был затянут так туго, что казалось, он сам себя душит от напряжения, а в глазах читалась паника менеджера, у которого рушится график всей жизни. На столе перед ним лежала стопка распечаток: расписание рейсов, список городов, напоминания о пресс‑конференциях, и он то и дело постукивал по ним пальцем, будто хотел заставить эти бумаги согласиться с тем, что всё идёт по плану. А я смотрел на него и думал: а что, если этот мальчик — как тот я, который когда‑то сидел в углу, прятал лицо в колени и боялся поднять глаза, потому что знал — над ним будут смеяться. Над кудрями, над повязкой, над тем, что я не такой, как все. Моё детство и правда было непростым в школе все дразнили меня из за того что у меня нет правого глаза и этот эпизод сильно сказался на моей судьбе я приобрёл ужасный комплекс от которого никак не мог избавится
— Я поеду. я окончательно решил.
— Пит, душа ты моя ранимая, ну зачем тебе это, а? Я понимаю, что тебе предложили большие деньги, но всё таки …
— Не в деньгах дело, Эрни!
— Ладно, я тебя понял… Решил, значит решил
