Тяжёлый дым гаванской сигары висел в воздухе кабинета, густой и терпкий, как само прошлое, о котором предстояло говорить. За стёклами панорамных окон ночной город сиял холодными бриллиантами, но здесь, в кресле из тёмной кожи, Моцарта казался островком выгоревшей, опустошённой земли. Он не курил – он вдыхал дым, как вдыхают яд, медленно и осознанно, пытаясь заглушить им что-то внутри.
Молодой человек – Давид – стоял у массивного дубового стола, его поза была напряжённой, требовательной. В его глазах горела не просто жажда мести за отца или восстановления справедливости. Горела потребностьпонять. Узнать природу той силы, что сломала его жизнь, как спичку.
«Как мне найти Элеонору?»
Моцарт поднял на него взгляд. В этих некогда стальных, всевидящих глазах теперь читалась только всепоглощающая усталость – не физическая, а та, что разъедает душу изнутри, годами, по капле.
– Не ищи её, – голос старика был низким, хриплым от дыма и чего-то ещё. – Это самоубийство. Твой отец не справился. Ты пойдёшь следом. – Он сделал паузу, вглядываясь в лицо Давида, будто пытаясь разглядеть в нём хоть крупицу благоразумия. – Я всегда держал это в тайне… но поверь мне сейчас. Элеонора – это существо. И оно уничтожит всё на своём пути.
– Существо? – Давид недоверчиво опустился в кресло напротив. Лампа под потолком издавала едва уловимый, раздражающий гул, и он поморщился. Но его внимание было приковано к Моцарту. В словах старика не было ни хвастовства, ни пафоса. Была голая, страшная констатация. И усталость, которая была страшнее любого страха.
– Именно. Она давно уже не человек. – Моцарт выдохнул тяжёлую струю дыма, и она заклубилась в свете лампы, как призрак. – И я это сделал сам.
Давид наклонился вперёд, локти упёршись в колени.
– Расскажите. Почему она стала такой?
Моцарт замер на секунду, будто прислушиваясь к отголоскам того, что собирался извлечь на свет. Потом вздохнул, и этот звук был похож на стон открывающейся старой, ржавой двери.
– Давид, это долгая история. И думаю, ты не готов сейчас тратить на неё часы. А Элеонору… не ищи. Я тебя умоляю. Она не стоит никаких денег. Никого счастья. Ничего.
– Но она – моя жена, – голос Давида дрогнул от сдерживаемой ярости и боли. – Она убила моего отца. Чуть не уничтожила меня, закрыв в психушке. Я должен знать,кто она. И как её найти.
– Ты ищешь не Элеонору, а смерть. Свою смерть, – отрезал Моцарт, откидываясь на спинку дивана. Он поморщился – не от дыма, а от того самого гула лампы, который, казалось, намертво врос в тишину этого проклятого кабинета. – Ну, слушай, раз время не жалко… Хоть исповедуюсь перед кем-то. Всё равно она придёт за мной. И, вероятнее всего, за тобой, если будешь настаивать на встрече.
