Первым вернулся слух.
За стеной, совсем близко, кто-то выговорил слово, какого не говорят при живом. Выговорил негромко, по-деловому — так распоряжаются вещью, у которой уже переменился хозяин.
Потом пришёл жар. Он был не снаружи. Он был вместо тела: руки лежали где-то далеко и слушались с опозданием, грудь поднималась сама, без спроса, и каждый вдох приходилось догонять, как догоняют отходящую лодку.
Он открыл глаза и не узнал потолка.
Тёмное дерево, низкий свод, две свечи гоняют свет по балкам. Пахло воском, тёплой шерстью и чем-то церковным — сухим, сладковатым, с горчинкой в самом конце. Больница. Мысль не удержалась и осыпалась.
Последнее, что он помнил, было не про потолок. Вода. Берег, который стоял сто лет и не устоял в ту минуту. Земля пошла не сразу и не резко — сперва мягко, будто просела под весом. Этой мягкости он себе и не простил: заметить успел, отойти нет.
Максим Лебедев. Так его звали. Он первым проверил имя. Имя было на месте.
Тело было чужое.
Он понял это не рассудком. Правая рука оказалась легче, чем полагалось, и в плече не отозвалось. Годами там жила ноющая тяжесть, к которой он притерпелся, как притерпливаются к соседу за стеной. Он повёл плечом. Тяжести не было. Повёл ещё раз, сильнее, — не было опять.
Стало страшно раньше, чем стало понятно.
Женщина сидела так близко, что сперва он увидел только руки. Молодые, с покрасневшими от воды пальцами. Она отжала тряпицу над лоханью, и звук капель дошёл до него отчётливее, чем её лицо.
Тело потянулось к ней прежде него. Голова сама пошла в её сторону — так поворачиваются к своей, а не к сиделке.
— Настя, — сказал он.
Слово вышло само. Горло было чужое, и голос чужой, и слово чужое. Правильное.
Она не улыбнулась. Она замерла — так замирают, услышав знакомый голос из соседней комнаты и не решив ещё, кто там.
— Пить, — сказал он.
Второе слово далось хуже первого.
Она поднесла ковш и придержала ему затылок. Ладонь была холодная от воды, а под ладонью — его собственные волосы, мокрые, и их было слишком много. Он пил и считал: три глотка, четвёртый мимо. Вода пошла по подбородку за ворот.
— Будет, — сказала она и отняла ковш. — Тебе помногу нельзя.
Голос у неё был ровный. Руки — нет.
Он лежал и собирал себя по частям, как собирают после долгой дороги: где ноги, где спина, где пальцы. Пальцы нашлись. Их было десять, и они были не его: длиннее, суше, с коротко срезанными ногтями.
Он приподнял руку к лицу. Рука дошла до подбородка и упала. Но он успел: борода. Не щетина — борода, лёгкая, редкая, молодая.
Значит, тело было ещё и молодое.
