Пролог. Последний вздох в двух мирах
Последнее, что он увидел в том мире – заплывшее жиром, ухмыляющееся лицо сборщика долгов. Не лицо. Рыло. И тусклый отсвет фонаря на лезвии заточки.
– Прости, братан, – сипло сказал рыло. – Приказ сверху. Наследников проклятого рода на Руси больше не будет. Да и отбросам, как ты, место – на помойке.
Боль. Острая, жгучая, разливаясь теплой волной по животу. Он, Арсений, последний из рода Волковых, некогда грозных бояр Северо-Восточной Руси, не закричал. Воздух с шипом выходил из пробитого легкого. Он захлебнулся им – своим последним вздохом, пахнущим дешевым табаком нападающих, гнилью подворотни и медной горечью собственной крови.
Мысли, отрывистые, бессвязные:
«Мать… я не смог… даже крест на могилу поставить…»
«Академия… как они смеялись… боярин в рваном кафтане…»
«Проклятая кровь… за что?..»
Тьма. Густая, вязкая, бездонная. Не смерть. Небытие.
А потом – толчок. Не физический. Экзистенциальный. Будто вселенскую иглу вогнали в точку его распадающегося сознания и рванули.
Он не открыл глаза. Он обрел их. Вместе с ледяным, каменным полом под спиной, запахом сырого камня, праха и древнего, окислившегося металла. И всепроникающим, немым звучанием вековой тишины.
Арсений вздохнул. Воздух вошел в легкие – целые, неразорванные легкие – холодным, пыльным потоком. Он закашлялся, отпрянув в темноте, натыкаясь на что-то твердое и угловатое.
Где он? Ад? Чистилище?
Слабый, фантомный свет. Он исходил не откуда-то, а изнутри… стен? Тусклое, зеленоватое свечение лишайников или мхов, покрывавших каменную кладку. Этого хватило, чтобы увидеть.
Он лежал в каменном ящике. В гробнице. Но не в закопанном. В стоящем, подобно саркофагу, в центре круглого подземного зала. Вокруг, в нишах, темнели истлевшие останки в доспехах и плащах, обвитые паутиной. На стенах – фрески, стертые временем. На одной угадывался герб: черный волк на кроваво-красном поле, разорвавший золотую цепь. Герб его рода. Герб, который приказали забыть.
Он поднял руку перед лицом. Ту самую, которую час назад сломал сапогом один из головорезов. Она была цела. Бледная, исхудавшая от недоедания, но целая. На ней не было ни крови, ни грязи с мостовой. Он был одет не в рваный кафтан, а в простую, грубую, но чистую рубаху и штаны из небеленого полотна. Погребальные одежды.
Пробуждение. Слово возникло в сознании само, тяжелое и неотвратимое.
Он выполз из каменного ложа, его ноги подкосились. Он упал на колени на холодный пол, и его взгляд упал на центральную фреску напротив. На ней был изображен не герб, а сцена. Величественный мужчина в княжеских одеждах и латах, с лицом, как две капли воды похожим на его собственное (но исполненным власти, а не страха), возлагал меч на алтарь перед фигурой в багровых, клубящихся платьях. А вокруг – пали мертвые воины, и земля горела, и небо было черным от стай воронов.
