1.1. Первая ночь с кофе и смертью.
В тот вечер они ещё не жили вместе. Просто “остались на ночь”, как любят говорить взрослые люди, которые боятся признаться, что им одиноко.
Квартира Саори была чуть больше его, но казалась просторнее. Она умела расставлять вещи так, чтобы между ними было достаточно воздуха. На подоконнике – три кактуса, один, очевидно, мёртвый. На книжной полке – вперемешку Камю и сборник рецептов быстрых паст. На столе – пепельница, в которой окурки лежали аккуратно, будто их выстроила чья‑то педантичная рука.
– Ты правда читаешь Камю? – спросил Кай, рассматривая корешки.
– Читаю страницу, – сказала она из кухни, и в её голосе послышался лёгкий хрип от недавнего смеха. – А потом смотрю в окно на дождь и забываю, о чём было. Он тут не для знания. Он – как дрожжи. Чтобы мысли поднимались, даже если потом осядут обратно. А в основном – для солидности. Чтобы смерть, если заглянет, подумала, что я хоть немного готовлюсь к экзамену.
Он рассмеялся. Она была в его рубашке – свою она забрызгала вином, а его оказалась на полу ближе всего. Это простой, почти банальный факт, но почему-то именно он – забрызганная вином блузка, его рубашка на полу – ощущался сейчас как единственная несомненная реальность. Волосы растрёпаны, на шее след от его зубов. Она двигалась по кухне босиком, и пол, казалось, становился от этого слегка упругим, будто он был мембраной, чувствительной к её намерениям.
– Смерть не проводит экзамены, – сказал Кай, следя за ней взглядом. – Она – ревизор. Приходит без предупреждения, чтобы проверить, не крадёшь ли ты у самого себя. Не проживаешь ли чужую жизнь в кредит.
– Нет, – она резко повернулась, и в руке у неё блеснула ложка. – Смерть – не ревизор. Она – художник, который накладывает последний, абсолютно чёрный мазок на любую картину. И только этот мазок делает её законченной. Придаёт всем предыдущим краскам окончательный смысл, который до того был лишь возможностью. Мы не готовимся к экзамену. Мы пишем картину, даже не зная, каким будет финальный цвет.
Он замер. Эта мысль ударила его с неожиданной силой. Он сел за стол, наблюдая, как она насыпает кофе. Зёрна стучали по металлу, и этот стук был похож на тиканье крошечных, неумолимых часов, отмеряющих не время до конца, а время до следующего шага ритуала.
– Значит, бояться надо не ревизора, – медленно проговорил он, – а того, что твоя картина к моменту последнего мазка окажется пустой? Или, что ещё страшнее – чужой? Нарисованной по трафарету?
Она кивнула, не оборачиваясь.
– Именно. Я не боюсь небытия. Небытие – это просто… отсутствие данных. Чистая, стерильная тишина. Я боюсь фальшивого итога. Боюсь, что в последний миг сознание, как загнанный скакун, промчит передо мной не мою жизнь, а её суррогат – набор ролей, одобренных жестов, заимствованных чувств. И я умру с ощущением, что провалила не экзамен, а… распознавание. Не смогла отличить подлинное от шума.
