A caelo usque ad centrum.
(лат. «От небес до центра Земли»)
Священная Римская империя, 974 год от Рождества Христова.
Поздняя соловьиная трель пронзила сумерки и, казалось, весь необъятный Шварцвальд разбился на осколки.
Лес за деревушкой Бла́убах укутал серебристый туман, воздух напитался влагой и ароматами хвои, пыльцы и дерзких июньских цветов. Стройные ряды буков и елей теснили друг друга, цеплялись руками-ветвями, слушали птичью балладу и чуть заметно покачивались ей в такт. Вот только чем гуще становилась мерцающая дымка, тем плотнее была стена из стволов и страшнее — звериная тропа, петлявшая у корней. Глухие заросли папоротников наступали на неё, скрывали от глаз. Отбрасываемые ими тени напоминали когтистые лапы, что тянулись к подолу в стремлении утянуть. Сбить с пути и заманить в сердце бурелома, туда, где скрывается ведьма — та самая карга-людоедка из басенки, которую маленькой Гре́тель рассказывала покойная матушка.
Ох и давно это было! Но девушка как сейчас помнила долгие зимние вечера, когда они с братцем Ге́нзелем задирали худое одеяло до самых ноздрей, слушая сказки. Мама, в неизменном чепце и засаленном фартуке, стояла на коленях близ их кровати и низким, грудным голосом бормотала слова этой истории — страшные и интересные одновременно. Лучина светила тускло, и лицо матери делалось сплошь чёрным, оттого оно столь скверно отпечаталось в памяти пастушки. Резкое уханье совы, что пронеслась прямо над головою, заставило подскочить и вспомнить пронзительный чахоточный кашель. Им, а не «жили вместе долго и счастливо», кончалась каждая история.
Девушка оправила шаль, соскользнувшую с плеча, и ускорила шаг. Когтистые тени да шёлковые травы скрадывали стук деревянных башмачков, и хорошо. Ей не хотелось спугнуть соловья, затмить нежный свист несмелой дробью — равно как и запахи лесные, столь отличающиеся от тех, что царили в деревне. Словно украдкой, она откусила от подсохшего ржаного ломтя и ругнулась про себя, увидев, как сильно тот крошится на тропинку. А вдруг запах выпечки привлечёт вепря? Гретель упрятала надкусанный ломоть в передник, оглянулась по сторонам. Ах, она почти добралась!
Вот же разбитая молнией сосна с выгоревшим дотла нутром, их с Хорстом ориентир. Тропка исчезала в десяти шагах от неё, вот только это уже было неважно. «Повернуть налево и идти в горку, не сворачивая, покуда не приметишь просвет меж молодых ёлок — тех, что мне по грудь, — жарко шептал возлюбленный. — Там-то и опушка будет. Наша, потайная».
Каблук зацепил оплетённый травами камень, и соловей умолк. Деревья укоризненно качнулись, и девица, всхлипнув, поспешила к поляне — срываясь на бег. Ржаная краюшка выскользнула из передника и рассыпалась крошевом, но Гретель почувствовала только мимолётную досаду. Сердце колотил страх темноты, сгущающейся по бокам. Кроны здешней чащобы смыкались плотно, придерживая трепет первых звёзд лишь для себя. С губ сорвался сдавленный всхлип, когда бедняжка прошмыгнула мимо двух пушистых елей, сверкающих каплями вечерней росы. Влажная лапа погладила щёку и осела кляксой на плече, шаль сбилась и едва не упала на землю. Гретель опомнилась и подхватила тряпицу. Девица выскочила на поляну, сделала несколько суматошных шагов и выдохнула счастливо, завидев перед собой крепкий стан Хорста.
