Ледяной пот, не испарина, а именно что
пот от холода, выступил на его лбу и спине. Холод в Архангельске - не стихия, а
живое, мыслящее существо. Он не морозит; он иссушает, вытягивает тепло из
костей, оставляя после себя хрустальную пустоту, наполненную звоном в ушах. Он
пробирается сквозь щели в рассохшихся за сто лет рамах, стелется по полу небольшой
каморки в доме №12 по Поморской улице и неторопливо душит того, кто забыл
закрыть рот во сне.
Костя Савушкин, 27 лет от роду, по
образованию был археологом, о чём недвусмысленно намекал диплом
Санкт-Петербургского государственного университета о том, что он прошёл полный
курс обучения по программе «Археология (с дополнительными квалификациями Учитель
истории и обществознания / Хранитель музейных ценностей / Специалист по учету
музейных предметов). По натуре же своей он был человек лёгкий, непоседливый, к
семейной жизни не приспособленный, тяги к оседлому образу жизни не имевший.
Посему после вуза, отработав в родном
Северодвинске, год учителем в школе пустился на хлеба вольные, в русле основной
своей специальности. Черным копателем не был, но на огромной территории
северных земель он был известен как Костя-сталкер - который профессионально
занимается исследованием оставленных территорий: жилых домов, церквей, заброшенных деревень, и
городов-призраков. Ходил в рейды один, был в неплохой физической форме, свои выходы
готовил основательно, да и добычей делиться ни с кем не приходилось. Регулярным
заработком Костя похвастаться не мог, но периодически и ему перепадали
интересные находки, которые получалось пристроить в руки коллекционеров, за
очень неплохие деньги.
Как человек с профильным образованием,
Костя никогда не обходил вниманием, работу с бумагами, часами мог просиживать в
архивах, имел связи в музейной среде, куда периодически приносил старые, не
слишком ценные находки. Потому, когда раскопал упоминание об одном старом дольмене,
недалеко от Архангельска, быстро собрал свой рабочий рюкзак, и с утра пораньше
двинулся в путь.
Проснулся Костя от того, что не мог
вдохнуть. Воздух в легкие не шел. Горло было сжато тисками невидимой руки. Он
дернулся, сел на койке, и мир вокруг поплыл, закружился в вальсе серых и
коричневых пятен. Первая мысль была ясной, как удар колокола: «Это не мое тело.
Это не мой мир». Последнее, что всплыло в памяти, то, как он, протиснувшись в
найденный монолитный дольмен, в предвкушении протягивает руку, к лежащей на
каменном возвышении книге.
Он уставился на свои руки, вытянутые
перед лицом в сером свете, пробивавшемся сквозь заиндевевшее оконце. Длинные,
бледные пальцы, с желтизной у ногтей, с тонкой мозолью на среднем пальце правой
руки - от пера. На мизинце левой - след от когда-то впившегося кольца, ныне
проданного. Чужая память, вязкая и липкая, как смола, поползла по извилинам его
сознания, навязывая себя.
