Тишина была не просто отсутствием звука. Она была веществом: густым, маслянистым, наполняющим пространство до краёв. Она впитывала в себя последние крохи тепла от тела, распластанного на кафеле, и возвращала обратно леденящее прикосновение полированного камня. Он ещё помнил шаги. Тяжёлые, размеренные, с лёгким скрипом подошвы, что раздавался лёгким эхом по стенам. Они обошли её, замерли на мгновение, будто оценивая работу, а затем удалились. И эти шаги, уходя, были уже легче. Будто их хозяин оставил в этой комнате всё ненужное – выдохся, как баллон с отравленным газом, выполнив свою функцию.
Воздух был чист. Слишком чист. Он пах мятными леденцами, перебивающими едва уловимый химический шлейф, от которого слезились бы глаза, будь они ещё способны на это. Но слёзы давно высохли, уступив место безжизненной плёнке, затянувшей зрачки.
Мир сузился до белого потолка и равномерного цоканья. Метроном в соседней комнате, в такт настенным часам, отсчитывал секунды, которые больше не имели значения. Щелчок. Ещё один. Каждый звук отсекал кусок прошлого, отдаляя женщину от того, что было «до». До звонка. До неверного шага. До доверия, которое оказалось люком, ведущим в эту стерильную ловушку.
В мутнеющем сознании, уже почти растворившемся в накатывающей волне небытия, всплыла последняя, отполированная до кристальной ясности мысль о простой, невозможной механике:
«Если бы шестерёнки внутри этих часов смогли провернуться в обратную сторону».
Образ был пугающе спокойным. Лишённым паники, как и всё её тело, парализованное полным крушением реальности. Минутная стрелка, неумолимая и равнодушная, сделала ещё один шаг вперёд.
А в углу, на ослепительно белой плитке, лежал маленький, казалось бы, никому не заметный предмет. То была не улика, не насмешка, а зёрнышко– крошечный зародыш будущего хаоса, которое должно было прорасти чужими руками. Знак для того, кто придёт следом и сможет его увидеть.
Квилк был многовековым шумным мегаполисом, магнитом для людей с соседних окраин, мечтавших о заработке, уюте или просто другой, тихой и спокойной жизни. Последнее, судя по новостям, крутившимся в эфире целыми днями, удавалось им далеко не всегда.
Вообще это был город-стихия. Центр трагикомедии. Даже погода, бывало, прогоняла нежданных гостей своими перепадами настроения в виде долгой засухи или, напротив, затяжных ливней. И зачастую, одно сменяло другое: бури приходили так же неожиданно, как и уходили, возвращая тихий уклад жизни и тёплое солнце, согревающее цветущую зелень. Не каждый мог пережить подобные острые изменения, и, сетуя на недружелюбный местный народ и магнитные бури, народ уезжал туда, откуда прибыл. От этих миграций здесь всегда было суматошно.
