Сначала мир был пуст как лист, лежащий перед задумавшимся художником. Ничего, всепожирающая пустота. У этого места не было ни названия, ни места, да и у этого места не было даже самого места, в котором оно могло расположиться. Похоже, художнику в голову пришла первая мысль, и наверху легкими штрихами наметилось сине-голубоватое небо, несколько завитушек, и на небо выплыла пара белых облачков. Аккуратный взмах карандаша — и появилась линия горизонта, затем кружок, и на линии горизонта, искрясь, возникло солнце. После, откуда-то снизу, разрывая пустоту, кружащую вокруг со звуком, подобным лишь мелу, скрипящему по школьной доске, на поверхности появился камешек треугольной формы. На этом представление не закончилось: треугольная верхушка камешка начала расти, все вытягиваясь и вытягиваясь вверх. Она росла так быстро, что у нее были все шансы задеть солнце и одним легоньким толчком расколоть его пополам, как хрустальную люстру, но нет, у того самого опасного места столкновения камешек остановился, и получилась гора. Гора эта была высокая, казалось, если встать на её верхушку, можно было дотянуться до неба, иногда так манящего мечтателей. Будто бы кто услышал эту мысль. На самой верхушке горы появился маленький аккуратный цветок, протянув свой стебель к солнцу. Прошло ровно мгновение, рядом появился еще один цветок, еще мгновение — и еще цветок. Они появлялись со скоростью машин, заполнявших дороги после восьми часов вечера, или со скоростью цепной реакции молекул, какую обычно рисуют в скучных учебниках по физике. Как бы то ни было, но через пару мгновений вся гора, с верхушки до земли, была усыпана цветами — быстрые, едва уловимые мазки кисти, и они были до того разными, что, посмотрев на все это разнообразие красок хотя бы раз, ты мог попросту ослепнуть. Теперь рука с кисточкой торопливо дорисовывала тени, добавляла цвета, и потом, неожиданно, как наступление весны в раннее дождливое утро, в свете заходящего солнца появился силуэт. Он был настолько легок и тонок, что было удивительно, как его не сдул озорной ветер, разыгравшийся в просторном, бесконечном поле цветов. В руках у силуэта было что-то черное, оно изредка шевелилось, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Последний мазок — и мир закончен. Художник, довольный собой, убирает мольберт, кисти, палитру.
