Боль стала точкой кристаллизации.
Глубоко под землёй, в пласте красной глины, пропитанном вековой ржавчиной и памятью о первом предательстве, дремал Голод. Не сознание, не дух в привычном смысле. Инстинкт. Базальное желание потреблять, окислять, превращать порядок в хаос, связь – в прах.
Его разбудили удары. Ритмичные, наглые, железные. Они били прямо в его сонную плоть, вскрывая её, впуская сверху потоки чуждого шума, вибраций страха и алчности. Каждый удар бура был каплей яда, но и каплей пищи. Голод проснулся и начал всасывать боль раненой земли, страх вымирающих духов, металлический привкус человеческой жадности. Он рос. Из инстинкта рождалось нечто вроде воли.
А потом – случился взрыв. Не физический. Звуковой. Крик. Крик такой чистой, отчаянной боли и связи, что он обжёг Голод, как кислотой. Это была не пища. Это было отрицание его самой сути.
И Голод впервые возненавидел. Слепой, безликой ненавистью раковой клетки к здоровой ткани.
Больше он не мог просто есть. Ему нужно было уничтожить источник крика. Для этого нужна была форма. Не эфирная, а плотная, способная давить, ломать, стирать. Он потянулся к материалу вокруг. Глина, податливая и пластичная, стала плотью. Камни, вывернутые взрывами, – костями. Ржавое железо, оставленное людьми, – зубами и когтями. Боль земли стала клеем. Страх – нервной системой.
Из язвы на теле мира, из самой глубокой скважины, начало медленно, неуклонно вытягиваться нечто. Бесформенная груда, обретающая очертания. Памятник всему, что отвергла жизнь. Антитеза связи. Воплощённое Разъединение.
Оно открыло свою первую, слепую «пасть» из воронки, исторгнув клуб чёрного пара. Первый вздох Голема. Первый шаг к тому, чтобы навсегда заглушить ненавистную Песню.
ГЛАВА 1. СТАНОВЛЕНИЕ ГОЛЕМА
Обратно через леса они не шли – они бежали. Лес вокруг менялся не по дням, а по часам. Сквозь зелёную симфонию жизни теперь отчётливо проступал гнусавый, металлический диссонанс. Воздух, ещё недавно пахнувший хвоей и землёй, приобрёл стойкий привкус окислившегося железа и чего-то кислого, будто гниющего плода.
Они видели следы. Не просто увядшие растения. На стволах старых берёз выступали ржавые подтёки, как будто деревья истекали металлической кровью. Земля на тропинках местами проседала, обнажая влажную, красно-бурую глину, которая пузырилась и шипела, выделяя едкий пар. Белого мха не было видно вовсе – лишь серый пепел на тех местах, где он должен был цвести.
Но хуже всего был звук. Вернее, его отсутствие. Лес погружался в странную, зловещую немоту. Птицы не пели. Звери не шуршали в подлеске. Даже ветер, пробираясь сквозь кроны, издавал не шелест, а сухой, ломкий скрежет, будто листья превратились в тонкое, хрупкое стекло.
