В доме что-то двигалось. Не живое и не кем-то движимое. И все же оно перемещалось. От этой мысли у миссис Лейн по коже побежали мурашки; она так и подскочила в постели, слепо шаря рукой в поисках настольной лампы. Пальцы беспомощно прошлись по прикроватному столику, опрокинули стакан с водой, но ничего не нашли. В доме царила тишина — мертвая, как в склепе нетронутой египетской пирамиды, и такая же беспросветная тьма.
Не найдя лампу, миссис Лейн с пугающей отчетливостью вспомнила, где ее оставила. В тот вечер она слишком устала, чтобы читать перед сном — хотя обычно всегда так делала, когда муж подолгу пропадал на службе, — и бросила ее на туалетном столике у самой двери, добрых футах в десяти от кровати.
Доказать ли, что она жена военного — встать и включить свет? Или благоразумнее признать себя обычной, до смерти перепуганной молодой женщиной и зарыться головой в подушку? Вне себя от страха, она инстинктивно выдохнула имя мужа: «Боб!» — словно этот отчаянный шепот мог пробить сотни миль ночной темноты и мгновенно призвать на помощь законного защитника.
***
Капитан Роберт Лейн, спавший на борту американского транспорта «Шеридан», который мчал его и морпехов к берегам Китая, не видел во сне ни жены, ни четырехлетнего сына. Ему снились легионы китайских революционеров, вознамерившихся устроить туристам в Шанхае «веселую жизнь». Жизни его супруги и сына в Лос-Анджелесе ничто не угрожало. С чего бы им являться к нему во сне? Капитану, его пулеметам, его «кожаным шеям» и их неуклюжим стальным танкам предстояло чертовски трудное дело — удерживать международный мир, и некогда было тревожиться о пустяковых домашних неурядицах, которые могли назреть в их отсутствие. Свирепое китайское лицо, лишенное головы и туловища, подплыло к лицу капитана, словно шафранный пузырь; пара мертвых глаз уставилась на него с холодной ненавистью; щелка рта на этой желтой, плывущей личине приоткрылась, готовая изрыгнуть проклятие... Боб Лейн со стоном перевернулся на другой бок. Сон оборвался, но вовсе не оттого, что его молодую жену сковал ужас липкой тьмы, окутавшей ее, точно саван.
***
Отчего черное безмолвие спальни вдруг обдало потусторонней стужей? Воздух явно пришел в движение: он медленно проплывал над кроватью и бесшумно перетекал в соседнюю комнату, где в своей детской кроватке спал сын.
— Надо посмотреть! Надо посмотреть! — пробормотала миссис Лейн, не смея, однако, спустить ногу на пол и выбраться из постели. — Я не трусиха.
Она произнесла это вслух, словно предлагая сажной стуже оспорить очевидную истину. И тут чье-то безличное естество — бесстрастное воплощение первобытной, вечной логики материального мира — заговорило голосом перепуганной женщины:
