Голос прогремел так, что перекрыл сам шторм, бьющий по палубе:
– Все на борт! Тросы – к мачте. Поцелуй с Фортуной через минуту!
Старый штурман Фульгор держал карту ветров вверх ногами, наклонив голову набок. Его серый глаз жил собственной жизнью – метался из стороны в сторону, высчитывая невидимые потоки, в то время как синий, глубокий, как сама бездна, оставался неподвижен, вглядываясь в показания приборов. Сигара, зажатая в зубах, дымилась, как вулкан среди серых кучевых облаков его бороды, и запах крепкого табака мешался с резким озоном, заполнявшим палубу.
Капитан стоял на мачте. Он казался не человеком, а продолжением корабля – высокий, крепко сложенный силуэт, вписанный в грохот бури. Никакой театральной позы, только расслабленная, но неумолимая готовность, как у хищника перед прыжком. Это была не выправка – это была закалка, полученная в столкновениях с небом. Арно смотрел на бушующую тьму впереди и на долю секунды задумался: сколько ещё продлится его удача? Но тут же отогнал эту мысль. Сейчас не время.
Вокруг били молнии – близко, даже слишком. Но металлические сетчатые крылья его корабля ловили большую часть разрядов, с тихим шипением переправляя их в накопители в трюме. Гул от этого был постоянным, низкочастотным, почти успокаивающим для тех, кто привык.
С палубы поднялась песня. Братья Дюваль вели шанти, а матросы подхватывали, одновременно работая, будто сам ритм песни держал корабль в небе:
Помогите – я сгораю!
Поскорее горе ты запей.
Помогите – убивают!
Знал, на что пошёл, коль стал волком кораблей.
Помогите – обдирают!
Ну а тут беда – доставай пистоль скорей!
Жан-Мишель, слепой скрипач, вёл мелодию не глядя. Его пальцы порхали по струнам, безошибочно находя нужные ноты. Он не видел неба. Не видел туч. Но слышал их. Говорил, что молнии поют на частотах, которые не слышны обычным людям. Что перед ударом воздух меняет тембр.
Арно верил. Жан-Мишель ни разу не ошибся.
Рядом с ним Люк отбивал ритм на бортовом барабане – старом, обтянутом кожей неизвестного зверя. Удары были ровными, как пульс. Команда двигалась в такт. Тянула тросы, крутила лебёдки, поднимала паруса – всё синхронно, как единый организм. Глухота не лишала его возможности чувствовать ритм всем телом.
Пьер, младший из братьев, держал флейту наготове. Он не играл сейчас – берёг дыхание. Но когда начнётся охота, его сигналы будут направлять ныряльщиков в тучах.
Коды, выработанные годами. Язык, понятный только своим. Потому что обычный был недоступен немому музыканту, да и был излишен.
