Запахи. Его раздражали запахи в этом поместье в Миляновичах, пожалованном ему Сигизмундом Августом по королевской грамоте во временное пользование. Мог бы и в полное владение отписать, ухмылялся князь. Сколько добрых служивых людей ему привел. Жаден польский владыка, как все ляхи.
Дворец Андрею Михайловичу Курбскому нравился: несколько «пузатых домов», стоящих буквой «глаголь» с башнями-бойницами по бокам и высокой аркой между ними. Внутри богатое убранство с резной голландской и немецкой мебелью, гобеленами на стенах, изображающих неизвестные битвы и охоты на страшных зверей, высокими окнами в разноцветных стеклах, множество комнат и опочивален с парчовыми и шелковыми балдахинами. Но вот запах. В ярославский теремах, откуда князь был родом, да и вообще в русских домах, обычно пахло ладаном, мышами и, куда деваться, кислой капустой. Здесь же стоял стойкий аромат пережаренного льняного масла, хлебной квашни, кислого вина. И еще чего-то неуловимого, что больше всего и раздражало князя Курбского.
И однажды он понял, что не запахи его тревожат. А совесть. Причину, по которой он сбежал в Литву, князь изложил в своем послании царю Ивану Васильевичу, отправленном с верным слугой, стременным Василием Шибановым из Вольмара:
«Какого только зла и гонения от тебя не претерпел и каких бед и напастей на меня не подвигал, каких лжеплетений на меня не возводил; всех бед не могу из-за их множества и перечислить. Воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою непримиримой ненавистью. Кровь моя, словно вода, прилитая за тебя, вопиет против тебя перед Богом».
Но совести этого объяснения, вернее оправдания, было мало. Он теперь пребывает в благости и королевском почете, окруженный верными слугами-дворянами, словно двенадцатью апостолами, ушедшими вместе с ним из Русского царства, а как там, в Москве его жена Мария, сын Иван, названный им в честь великого царя Ивана Васильевича? А его матушка Мария Михайловна? Что с ними будет или уже стало, ведь царская опала за его измену их не минует? Что бы на все это сказал его любимый брат Иван, погибший от татарских сабель в казанских болотах, не раз спасавший Андрея от верной смерти во время сражений с «басурманами»: и под Казанью, и под Серпуховом, отгоняя от Москвы крымского хана? Разве, одобрил бы его бегство? Вопросы, как ядовитые змеи, жалят, не дают покоя, отравляют душу и тело черным, гремучим зельем.
Что вообще побудило его к такому «неблазному» поступку? Дьяки и бояре, осевшие теперь в завоеванных царским войском ливонских городах, говорили, что царь де прогневался на него за позорный разгром его войска под Невелем, когда всего несколько тысяч литовцев «побили» пятнадцать тысяч русских. Но позор случился несколько лет назад и царь вроде бы забыл про то. Вроде бы…
